Конечно, он подумает, что мне это нравится.
— Нет. Просто что-нибудь, что не подарит пациенту кошмары под наркозом. Может, Survivor… Starship. Или даже Шер.
Он громко смеётся, запрокинув голову, плечи дрожат.
— Эй, Китон, тебе звонил 1982-й, хочет забрать свою музыку.
Теперь моя очередь фыркнуть.
— Держу пари, вы никогда не давали Survivor честного шанса. Назовите хотя бы одну песню и скажите, за что именно их ненавидите и я замолчу.
Смех сходит на нет, но следы улыбки ещё видны в уголках его глаз.
— У меня есть дела поважнее, чем тратить время на обсуждение твоего паршивого музыкального вкуса.
— Похоже, вы их просто не слушали. А значит, и ненавидеть по-настоящему не можете, — поддеваю я, думая, что это уже похоже на «есть шанс».
Его глаза прищуриваются, и я вижу, как с лица исчезает эта игривая тень, уступая место серьёзности.
— Хватит балагана, — резко говорит он. — Сосредоточься на операции, чтобы не выбиться из графика.
Я киваю и возвращаюсь к работе.
Мы молчим, пока доктор Эндрюс разбирает первый грыжевой мешок. Его движения быстрые, чистые, и я снова ловлю себя на восхищении. Хоть бы он не узнал, что мне было бы достаточно просто наблюдать за ним со стороны.
Я замечаю, как он взглядом проверяет счёт инструментов у сестёр, бросает быстрые взгляды к анестезиологу. Это не праздное любопытство — скорее недоверие. Не к себе, а к команде.
Почему? Почему опытный хирург, за плечами которого, наверное, тысячи операций с одними и теми же людьми, всё равно ведёт себя так, будто доверяет только отцу?
Прежде чем успеваю додумать, он поднимает глаза и ловит меня на том, что я на него смотрю.
— Китон. Скажи, зачем я осматриваю кишечник.
Я только что с замиранием наблюдала, как он удалил грыжу, промыл полость — теперь там почти стерильно. Он держит петлю кишечника между двумя инструментами и осторожно, с ювелирной точностью, проводит её дальше, внимательно осматривая, стараясь не повредить.
— Ищете признаки ишемии, — отвечаю я.
Когда он не кивает и не задаёт никаких уточняющих вопросов, тревога начинает подбираться всё ближе, и я продолжаю:
— Если бы вы заметили, что часть кишечника посинела или почернела, или стала плотной на ощупь, а не мягкой и эластичной, это было бы признаком того, что перистальтика прекратилась.
— И если бы я нашёл что-то из этого?
— Мы бы попытались спасти ткань. Приложили бы тёплые влажные салфетки, дали сто процентов кислорода на несколько минут, потом оценили бы повторно. Любую нежизнеспособную часть кишечника пришлось бы удалить.
Он слегка кивает, кажется. Едва заметное движение головы, пока он продолжает осматривать кишечник.
— И что ты видишь у нашего пациента?
Мой взгляд всё это время следил за движениями доктора Эндрюса, и я тоже искала малейшие признаки опасности.
— Они в идеальном состоянии.
— Ты в этом уверена? — хрипло спрашивает он, продолжая двигаться вдоль петель.
Я снова внимательно смотрю, понимая, что это проверка. Если скажу, что не уверена или что могла пропустить участок, потому что отвлеклась, — провалю тест.
К счастью для него, я была полностью заворожена его уверенными руками и абсолютно уверена, что кишечник здоров.
— Абсолютно.
Доктор Эндрюс аккуратно возвращает петли кишечника в брюшную полость, следя, чтобы они легли анатомически правильно, и замирает. Потом делает шаг назад, встречается со мной взглядом и говорит остальному персоналу:
— Доктор Китон закончит сама.
Глава 7
Аннализа
— Папа когда-нибудь упоминал своего друга, доктора Эндрюса? — зажимая телефон между ухом и плечом, я колочу кулаком по боку принтера. Злые оранжевые лампочки мигают со всех сторон, намекая, что бумагу снова зажевало.
— Не думаю, — отвечает мама. — Хотя, с другой стороны, мы с твоим отцом за последние лет десять особо не разговаривали, кроме как о тебе. Но если он такой же, как твой отец, сомневаюсь, что с ним приятно работать.
Я косо смотрю на часы и шепотом ругаюсь. Первая операция сегодня начинается в 7:30, а уже почти шесть. Если принтер не выплюнет отчёт, я опоздаю на встречу с доктором Эндрюсом. Ему будет всё равно, по какой причине я задержалась, но я знаю, что если не окажусь рядом ровно в шесть, он наверняка зарычит на меня своим фирменным странным образом. К которому я, кстати, начинаю слегка привыкать. И, возможно, даже… полюбила его.
— Аннализа?
— Прости, что? — задираю голову, удерживая телефон одной рукой и со всей силы ударяя кулаком по принтеру другой. Лампочки сменяются на зелёные, и аппарат наконец оживает.