Его челюсть напрягается, ноздри раздуваются, и, хотя с нашей первой встречи он был со мной прохладен, ещё ни разу не разнёс меня в клочья прилюдно. Сегодня может быть первый раз.
— Это ребёнок, — повторяю я мягче. — Диагноз очевиден, и вы это знаете. Сначала — наименее инвазивное. Я не отступлю.
Его взгляд врезается в мой, и я заставляю себя не отводить глаз, вонзая пальцы в бёдра и умоляя утреннюю дрожь в руках не выдать меня. Он уже открывает рот, но его перебивает звук рвоты за стеклянной дверью сбоку. Он чуть кивает в сторону — знак, что я должна войти первой.
Я стучу костяшками по стеклу, беру чистый синий пакет для рвоты и вхожу. Отдёргиваю занавеску и сердце сжимается: на больничной койке лежит мальчик, а за его спиной, свернувшись, мама осторожно гладит его по спине. Отец держит пластиковый лоток перед сыном.
— Привет, Чарли, — говорю я как можно мягче. — Я доктор Китон, а это доктор Эндрюс. Похоже, ты сегодня неважно себя чувствуешь, да?
Чарли едва кивает, лицо бледное, почти прозрачное в утреннем свете. Мама протягивает руку, я крепко её жму, затем — руку отца. Эндрюс делает то же. Я сажусь к изножью кровати и коротко рассказываю Чарли и его родителям результаты обследования. Ранним утром я уже говорила, что мы подозреваем, но теперь подтверждаю диагноз и сообщаю, что через несколько минут он отправится на операцию.
— Мы с доктором Эндрюсом обещаем хорошо о тебе позаботиться. Ты немного поспишь, а когда проснёшься, думаю, почувствуешь себя гораздо лучше.
Чарли никак не реагирует на мой оптимизм. Я замечаю кусочек синего пластика под одеялом у его плеча и, слегка приподняв ткань, шутливо заглядываю.
— А кто у нас тут прячется?
Он отводит руку, и одеяло сползает, открывая игрушку.
— Не осуждай меня, я подзабыла трансформеров, но это же… — я разглядываю синюю каску, красную броню и лихорадочно вспоминаю имя.
Чуть не давлюсь слюной, когда за моей спиной гулко раздаётся.
— Оптимус Прайм.
Чарли улыбается, глядя мимо меня на доктора Эндрюса, а мама тихо смеётся.
— Точно, Оптимус Прайм! Хочешь, чтобы он пошёл с тобой, когда мы будем чинить твой животик?
Сзади я слышу, как Эндрюс прочищает горло — наверняка хочет, чтобы я обернулась и увидела его неодобрение, но это не его решение. Настоящий операционный стол и стерильное поле — дело серьёзное, но если Оптимус Прайм постоит на столике медсестры, вреда не будет. Доктору Буке пора немного расслабиться.
Чарли кивает, и я сжимаю его ногу.
— Сегодня твой счастливый день, Чарли. Оптимус Прайм — любимый супергерой доктора Эндрюса. Его сила нам пригодится, чтобы операция прошла идеально.
Я поднимаюсь и обращаюсь к родителям.
— За вами скоро придут, чтобы отвести в предоперационную.
Показываю пальцем на Оптимуса.
— Не забудь взять его, может, нам понадобится его сила.
После того как родители отвечают, что вопросов нет, я выхожу. Беру антисептик, медленно втираю в ладони и иду дальше, чувствуя, как от Эндрюса исходит жар.
Когда мы оказываемся вне слышимости, он хватает меня за локоть, останавливая.
— В моей операционной игрушкам не место.
Я делаю вид, что удивлена его резким замечанием, приоткрывая губы.
— А я думала, Оптимус Прайм — ваш любимый супергерой?
Его пальцы сжимают мой локоть сильнее, и он отводит меня в сторону, освобождая проход.
Я вырываю руку и бросаю на него раздражённый взгляд.
— Это же не значит, что я пообещала, будто Оптимус Прайм возьмёт в руки скальпель, ради всего святого. Он просто будет лежать в трёх метрах на сестринском столике, прямо рядом с ручкой и папкой, которые тоже приносят с улицы. Мы не нарушим ни одного закона, если дадим ребёнку немного спокойствия перед наркозом. Почему для вас это такая проблема?
Колт отводит взгляд в сторону, его челюсть ходит туда-сюда, и выражение лица чуть смягчается.
— У вас что, предвзятость к трансформерам?
Он косо смотрит на меня и закатывает глаза с явным раздражением.
— Или я ошиблась, и ваш любимчик — Бамблби?
Клянусь, мне показалось, что он был на грани того, чтобы улыбнуться, но он быстро берёт себя в руки и прочищает горло.
— Я бы не стал относить трансформеров к супергероям.
Я округляю глаза, поражённая тем, что он вообще попытался пошутить.
— А я бы поспорила: любой, кто спасает мир, — супергерой.
Его ноздри едва заметно раздуваются, будто он сдерживает ещё одну улыбку. Он смотрит на меня так долго, что его взгляд меняется: раздражение исчезает, уступая место чему-то другому. Не пугающему, но такому же опасному. И от этого по груди начинает расползаться румянец, поднимаясь всё выше к шее. Кажется, он тоже это замечает, потому что уголок его губ едва заметно дёргается в удовлетворении.