— Он меня ненавидит.
— Если это ненависть, то пусть он ненавидит меня всю ночь напролёт, и снова утром.
Я встретилась с ним взглядом, пытаясь уловить хоть каплю правды. Я ещё не готова признаться ему, да и себе тоже, что иногда ловлю доктора Эндрюса на странных взглядах. Как будто он и правда чем-то заинтересован. Бывает, мы перекидываемся колкими фразами, и, когда он собирается рассмеяться, проводит рукой по губам, словно стирая улыбку. Будто шутка застала его врасплох, и каждый раз он удивляется, что мы ладим.
А ещё были моменты, например, когда он наблюдал, как я заплетаю волосы, или когда мы говорили о том, каким должно быть настоящее чувство, — и тогда его взгляд заставлял меня краснеть до корней волос.
— Слышала, что доктор Андерсон послезавтра будет делать двойную пересадку?
Я резко повернула голову к Мартину, прищурилась, проверяя, не шутит ли он. Не удивлюсь, если это просто его способ проверить, слушаю ли я.
— Серьёзно? Двойная пересадка? Какая именно?
Он медленно отпил матчу, провёл пальцем по почти невидимым усам, убирая воображаемую пену.
— Поговаривают, печень и почка.
По рукам побежали мурашки.
— Ты сказал «печень и почка»? — Каждая из этих пересадок по отдельности нам встречается, но чтобы обе сразу и чтобы пациент подошёл для обеих — редкость. Слишком большая редкость.
Мартин ухмыльнулся.
— Ага. Говорят, доктор Андерсон позвал доктора Эндрюса помочь, и, возможно, подтянут старшего ординатора. Будет и нефрология, так что народу в операционной будет полно.
Чёрт. Плечи опустились от разочарования.
— Значит, шансов нет? Даже несмотря на то, что я буквально приклеена к доктору Эндрюсу?
Мартин едва не прыснул, услышав мою жалобу.
— Мечтай. Разве что признаешь, что между вами что-то есть. Там будут только нужные люди и ординаторы гораздо выше нас. Сомневаюсь, что нам даже позволят посмотреть из-за стола. К тому же, эти двое вместе — это всегда зрелище. Если история повторится, в ход пойдут инструменты и крепкие слова.
— Между нами ничего нет, поверь. Доктор Бука точно не воспылал ко мне симпатией. Если только не считать его хмурых взглядов и односложных ответов, — я выпятила грудь, изображая его мощный торс. — Ходит такой большой сердитый медведь, и половину времени я так боюсь его рассердить, что начинаю запинаться...
— Аннализа, — тихо окликнул меня Мартин, потянувшись и сжав моё предплечье.
— Это правда. Я начинаю путаться в словах, а он смотрит на меня так, будто я его чем-то оскорбила. Хотя я знаю, о чём говорю. Я не такая уж полная дура, какой он меня считает.
— Я никогда не говорил, что ты дура. Разве что чуть неопытная.
Я застыла, услышав за спиной низкий голос, который точно не принадлежал Мартину или кому-то из наших коллег. Он принадлежал единственному человеку, которому я меньше всего хотела попасться на обсуждении его ворчливости.
Я выпрямила плечи, сдержала удивление и обернулась к доктору Эндрюсу.
— Я сказала, что вы смотрите на меня как на дуру, а не что вы меня так называли.
Мартин прыснул, и я тут же повернулась, чтобы одарить его убийственным взглядом, а затем снова к Колту.
— Простите, мы просто обсуждали расписание и…
— Я же говорил, Китон. Сплетничайте и красьте ногти в своё свободное время. У нас работа.
Он прошёл мимо нас с Мартином через двустворчатые двери постоперационного отделения. Я шумно выдохнула и снова взглянула на друга в поисках поддержки, но он лишь неуверенно улыбнулся и поднял большой палец.
Я пошла следом за доктором Эндрюсом, легко нашла его среди ряда коек — он выше многих. Подойдя ближе, заглянула ему через плечо, наблюдая, как он молча пролистывает данные на мониторе о наших последних пациентах.
Мой взгляд невольно задержался на его руках — на широком запястье и мощных сухожильях предплечья, которые напрягались при каждом движении. И вдруг я заметила бледные шрамы на внутренней стороне левого запястья. Горизонтальные полосы. Живот сжало. Я вспомнила, как работала в психиатрии во время учёбы. У меня, к счастью, не было серьёзных проблем с психикой, но было тяжело видеть людей, которым больно настолько, что они причиняли вред себе.
Да, я бывала в депрессии. Были дни, когда даже не хотелось умываться или есть. Я знаю, что значит умолять себя очнуться. Но не знаю, каково это — испытывать такую внутреннюю боль, что хочется ранить собственное тело.
Я подняла взгляд от белесых шрамов к его лицу, захотелось убрать со лба выбившуюся прядь. Чувство вины накрыло, ведь пока я жалуюсь на его суровость, мне на самом деле нравится работать рядом с ним.