Я встаю, упираюсь руками в бёдра, обдумываю и, наконец, протягиваю руку.
— Скажи, когда она приедет. Считай, что мы договорились.
Глава 2
Аннализа
Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и гадаю, то ли это сахар в крови упал, то ли нервы так расшатали меня с утра. Быстрый взгляд на экран часов показывает, что глюкоза слегка понижена и продолжает снижаться, поэтому я тянусь к ещё одним крекером с арахисовым маслом, который припрятала в шкафчике, и закидываю его в рот.
Делаю неровный вдох, и резкий запах антисептика с моющим средством заполняет лёгкие, принося странное спокойствие — то самое, от которого у обычного человека разболелась бы голова. А меня оно заземляет. Ненавижу, что руки дрожат и выдают меня. Это не столько волнение первого дня. Не от джетлага, перелёта через полмира и даже не от того, что ночь я провела на убогом раскладном диване. Я знаю, что справлюсь. Хирургия — единственное в моей жизни, в чём я никогда не сомневалась, с того самого дня, когда отец взял меня с собой в больницу и показал пустую операционную. Я уселась в его потёртое кожаное кресло и вертелась, пока он надиктовывал записи, а мою голову кружил водопад медицинских терминов. В те годы мой отец всё ещё был моим героем. Прыщавым подростком с большими мечтами, я хотела пойти по его стопам, работать рядом с ним как доктор Аннализа Китон и продолжить его наследие.
В тот же день я пробралась в комнату отдыха за вторым пакетом яблочного сока и застала его на грани того, чтобы уложить одну из операционных медсестёр на стол. Уже в пятнадцать лет я поняла, что мой отец, как и большинство мужчин, не без изъянов.
Тогда же я решила, что не хочу продолжать его наследие — хочу проложить свой собственный путь. Путь, в котором нет места использованию власти или положения ради измены супругу, или манипуляциям ради иллюзии контроля над другими.
Быть хирургом не делает тебя Богом. Это право, которое зарабатывают те, кто выложился в медшколе на полную, чтобы попасть в жалкие пятнадцать процентов, кому удаётся пробиться в хирургию.
Я захлопываю дверцу шкафчика и поворачиваюсь к зеркалу на стене. Волосы аккуратно убраны под одноразовую шапочку, на мне комплект голубых хирургических костюмов того же цвета, выгляжу почти так, будто уже здесь своя.
Схватив с лавки флисовую кофту Grace General, я провожу пальцами по мягкой ткани, думая о том, чтобы вышить на груди «доктор Аннализа Китон». Эта мысль заставляет меня улыбнуться.
— Да, я справлюсь.
Натянув кофту, беру всё необходимое на день — фонарик, ручки, стетоскоп. Не хочу начинать первый день с тем, чтобы одалживать у других. Легонько хлопаю по карману, убеждаясь, что экстренные конфетки на месте, и бросаю последний взгляд на своё отражение. Открываю рот, готовясь к ещё одному словесному пинку самой себе, но дверь в раздевалку распахивается. Внутрь заходят несколько других ординаторов второго года — вполголоса переговариваются, смеются. В их походке есть уверенность, наверняка это те, кто уже два года работает здесь, в этих стенах. Они знают, как устроено здание, с какими врачами можно выстроить отношения, а каких лучше обходить.
Впервые я ловлю себя на мысли, что стоило бы и мне так сделать. Но тут же отгоняю её: эти два года, проведённые с командой у берегов Мадагаскара, значат для меня больше, чем всё, что могут дать стены этой больницы.
Так что я дотяну до конца года. Выполню свою часть сделки с отцом и вернусь за границу, туда, где мне комфортно, и подальше от него.
В кармане вибрирует телефон, и я достаю его, невольно улыбаясь, увидев, кто написал.
Мама: Удачи сегодня, солнышко! Дай всем жару и не позволяй отцу быть слишком большим козлом.
Я: А как же твоя цель — быть с ним милой?
Мама: Это я и была милой…
Я убираю телефон, медленно выдыхаю, беру кружку с кофе и выхожу из раздевалки. Металлическая пластина щёлкает, двери открываются, и я направляюсь к блоку операционных, где расположены кабинеты врачей. Отец просил заглянуть к нему около шести, а на часах без четверти.
Я уже подношу кружку ко рту, чтобы сделать такой нужный глоток, когда вылетаю из-за угла и со всего размаху врезаюсь в кирпичную стену.
Не в стену, конечно, а в высокую, массивную фигуру, по крепости вполне сопоставимую со стеной. Его руки мгновенно хватают меня за плечи, и мы оба издаём глухой звук от удара. Кружка выскальзывает у меня из рук, и, прежде чем я успеваю перехватить её, падает на пол; крышка отлетает в сторону, а горячее содержимое брызжет на его хирургические штаны и обувь.