— Ты собираешься забрать это у него? — слова вырываются сквозь стук сердца. — Ты вел его за собой все эти годы, чтобы в конце предать?
— Предать? — рявкает он, со всей силы шлепнув бокалом о стол, так что вино выплеснулось через край. — Это меня предали! Мне всегда приходится разгребать последствия, когда другие не оправдывают моих ожиданий. Мне приходится быть плохим парнем. Я тот, кто…
— А если я останусь?
И отец, и Матильда ошарашенно вскидывают головы, их глаза округляются.
— Что, если я останусь? — повторяю я, прочищая горло. — Если я останусь в Grace General, если больше никогда не упомяну Африку, сделаешь ли ты его заведующим?
Иногда любовь проста. Это украденные поцелуи, сообщения «скучаю» и ночные разговоры о мечтах. А иногда она трудна. Это слезы, боль и жертвы ради того, чтобы другой человек мог жить. Я не могу быть с Колтом, и он, возможно, решил, что не хочет быть со мной, но это не значит, что я его не люблю.
Колт многое потерял в жизни. Его били, он был одинок и зол на весь мир, но сумел стать тем мужчиной, которого я имела счастье узнать. Он живет с грузом сожалений, с чувством вины за годы, когда сдавался депрессии и не жил. И если ради его мечты нужно пожертвовать своей, я готова. Пусть хотя бы он обретет то счастье, которого искал всю жизнь.
Отец поднимает седую бровь, медленно делает еще один глоток вина. Ставит бокал на стол и промакивает уголки рта салфеткой.
— Что еще?
Что еще? Что еще ему нужно? Я лихорадочно перебираю варианты, но потом осознаю — в этом и суть. Он всегда хочет знать, что еще он может получить, кого еще обмануть, кого использовать. В голове роятся злые мысли. Они подступают к горлу, готовы сорваться, но я замираю, понимая, что всё бесполезно.
Колт и я можем рвать себя на части, отдать все, чтобы его удовлетворить, а он всё равно спросит: «Что еще?» Ему не нужны друзья или семья, ему нужны марионетки, которых можно дергать за ниточки.
Любые слова были бы пустой тратой дыхания, а я уже слишком много времени пыталась сделать эти отношения тем, чем они никогда не станут.
— Прощай, Ричард, — тихо говорю я и разворачиваюсь, чтобы уйти.
Я слышу, как он зовет меня по имени, но не оборачиваюсь. На улице начал идти снег, ветер подхватывал мягкие хлопья и закручивал их в воздухе. Хостес у двери едва успел протянуть руку к ручке, когда я прошла мимо, наконец выдохнув, когда ледяной воздух ударил в лицо.
Глава 30
Аннализа
Ледяной дождь падает густыми, злыми каплями, больно жаля кожу. Но я не останавливаюсь. Заставляю ноги бежать дальше по тротуару, каблуки скользят по мокрому асфальту. Я не замедляю шаг, даже когда руки горят от холода и лицо немеет, когда кровь будто перестает циркулировать.
Хорошо, что наконец-то мое тело чувствует то же, что и сердце.
Я держусь на улице, прохожу через вестибюль дома и мимо соседей. Бью по кнопке лифта снова и снова, плотно сжав губы, сдерживая слезы, пока не останусь одна. И только когда двери лифта закрываются, а цепи начинают тянуть кабину вверх, я позволяю себе рухнуть на колени.
Я закрываю лицо руками и плачу.
Плачу, потому что должна была догадаться. Должна была прислушаться к себе и понять, что отец снова всё испортит. Плачу за ту маленькую девочку, которая всё еще глупо хочет заслужить его одобрение, которая так отчаянно хочет сделать его счастливым, что верит его лживым словам.
Плачу, прощаясь со своей мечтой. С друзьями, которые поедут дальше без меня.
Плачу, потому что не продлила контракт с Grace General, а значит, через неделю останусь без работы. А без работы — без этой убогой квартиры. Без страховки, чтобы покупать инсулин.
Плачу, потому что больше всего на свете мне сейчас хочется броситься к Колту и умолять его любить меня, несмотря ни на что. А я не могу.
И плачу еще и потому, что плачу из-за какого-то мальчишки.
И, наконец, плачу, потому что понимаю: мне не к кому пойти, я до боли и мучительно одинока.
Я словно снова та девочка в холодной, стерильной больничной палате посреди ночи, мечтающая, чтобы кто-то прижал её к себе и сказал, что всё будет хорошо, но в глубине души зная — этого не произойдет.
Я плачу так, что едва понимаю, когда двери лифта открываются. Поднимаюсь на ватных ногах и, пошатываясь, иду по коридору к своей квартире.
Сквозь пелену горячих слез я не сразу вижу силуэт у своей двери, и только когда хриплый голос произносит мое имя, я вздрагиваю и роняю ключи.