Но маленькой Динке начало казаться, что жизнь налаживается. Больше они не брели с матерью по промозглым осенним дорогам куда глаза глядят. У Динки появилась своя кровать, валенки, шубка и теплый платок. Каждый день стол ломился от еды, которую она могла есть, сколько влезет.
«Не-отец» был угрюм и неласков, и Динка старалась лишний раз не попадаться ему на глаза. Но чаще всего его не было дома, и они с матерью хозяйничали вдвоем. А странные звуки по ночам она привыкла не замечать. Лишь мать с каждым днем становилась все печальнее. «Не-отец» был страшно ревнив и все время в чем-то ее подозревал. Все чаще его подозрения заканчивались громкой руганью.
— Зачем тебе это потаскуха? — подливал масла в огонь старший сын «не-отца», заходивший по воскресеньям со своей молодой женой. — Да еще и с ублюдком.
Молодой мужчина с отвращением разглядывал играющую на полу Динку, и, подняв на него глаза, Динка сразу признала Ливея. Тогда он был еще молод и по-своему симпатичен, но уже крепко прикладывался к выпивке. Агнесс была тихая и немногословная. Когда она научилась так ругаться? Уже после того, как на ее попечении оказалась Динка?
— Не твое собачье дело! — огрызался «не-отец», и маленькая Динка была рада, что он защищает мать и ее, и не собирается выгонять их из дома, как того требовал Ливей.
— Кайра, надо еще раньше, — обратилась она к своей наставнице. Смотреть на семейную жизнь с «не-отцом» было отвратительно, и она поспешно отвернулась от вьющихся вокруг ее сознания воспоминаний. — Кайра?
— Я здесь, малышка. Как ты себя чувствуешь? Мы можем отдохнуть, и вернуться к этому позже, — участливо предложила Кайра.
— Нет! — Динка сама не ожидала от себя такой реакции. — Я… в порядке, — добавила она уже тише. — Я хочу… Мне важно знать, что было до этого!
— Я понимаю, — шепнула Кайра, и Динка почувствовала вдруг прикосновение к своему плечу. Следом сознание ее вновь заволокло новой порцией жженого силуса.
— Дыши, девочка, дыши и вспоминай. Мы найдем твоего настоящего отца, — ласково заурчала Кайра в кромешной темноте, в которую снова окунулось сознание.
Перед глазами замелькали картинки еще более раннего детства. Они были настолько светлыми, теплыми, насквозь пронизанными солнечными лучами, что казались нереальными в сравнениями с перенесенными позже страданиями.
Вот Динка увидела знакомый двор с кленом у крыльца огромной кучей песка чуть поодаль. Она сидела на песке и пыталась соорудить из него подобие домика для своих кукол. Но песок не слушался ее, ускользая сквозь пальцы. Маленькая Динка злилась и с досадой хлопала по нему своей ладошкой. Но, несмотря на злость, на душе было тепло и спокойно. Динка слышала смех мамы и негромкий голос отца, и их присутствие успокаивало ее. Взрослая Динка, наблюдающая за своими играми в песке умоляла себя маленькую обернуться, чтобы хоть одним глазком взглянуть на родителей. Но маленькая упрямица лепила домик снова и снова. Родители они что? Никуда не денутся. Успеет еще на них наглядеться… Все еще не чувствуя своего настоящего тела, Динка все-таки ощущала горькие слезы, катящиеся по щекам. Если бы тогда она знала, что ее ждет, то только бы и смотрела на своих родителей.
— Динка, посмотри, — послышался звенящий от радости голос матери. И она, наконец, обернулась. Мама в новом платье кружилась под кленом, и подол взвивался вокруг ее стройных ног. Стояла ранняя осень. Солнце еще по летнему согревало, но клен уже принарядился в осенние одежды, и каждый лист, пронизанный солнечными лучами, словно светился изнутри.
— Анютка, — послышался восхищенный мужской вздох, и Динка перевела глаза на крыльцо. Туда, где сидел ее отец. Папа… папочка…
— Ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел! — продолжал отец, не сводя с ее матери влюбленного взгляда. Он был худощав, и выглядел болезненно. Щеки ввалились, некогда яркие синие глаза выцвели и поблекли. Но Динка точно знала, что это ее любимый и любящий папа. Длинные темно-русые волосы ниспадали ему на плечи, голову обрамляли изогнутые рога серо-коричневого цвета с отчетливо выраженными кольцами и наростами на нижней части, а из-под верхней губы поблескивали клыки цвета топленого молока.
— Иди ко мне! — мама счастливо рассмеялась, протягивая к нему руки. Папа, не без труда, опираясь на косяк, поднялся с крыльца и сделал осторожный неуверенный шаг к ней.