В коридоре заиграли тени от солнечного света, проникающего за наши спины. Он осветил облупившуюся краску и участки обнажившейся, а в некоторых местах и отбитой штукатурки. В воздухе витал затхлый запах плесени. С потолка свисала паутина, а стены и стол в прихожей покрывал толстый слой пыли. Из-за грязи, покрывавшей пол, было невозможно определить, деревянный это пол или ковер.
По коридору пронеслось несколько листочков, когда в дверной проем подул ветерок. Другие дома казались недавно заброшенными, а этот выглядел так, словно в нем никто не жил уже несколько месяцев. Моя мать никогда не любила вести домашнее хозяйство, и это выпало на нашу с Гейджем долю. Потом она продала меня правительству, Гейдж и Бейли переехали жить к Лизе, и никто больше не помогал ей.
В течение многих лет, когда я открывала эту дверь, меня встречало гудение телевизора. Теперь было только еще больше тишины. Тяжело сглотнув, я поставила спортивную сумку на землю перед дверью и вошла внутрь.
Я вошла в гостиную, где моя мать провела большую часть своей жизни. Стоя на пороге, я смотрела на пучки желтой набивки, торчащие из-под потертой коричневой ткани любимого кресла моей матери. Поскольку пружины на сиденье лопнули много лет назад, она сидела на двух подушках и без конца смотрела новости по телевизору.
Я замерла, когда заметила светловолосую голову, сидящую в кресле, где я часто ее видела. Я не могла пошевелиться, так как мои колени подогнулись, а ступни вросли в землю. Моргая, я пыталась понять, галлюцинация ли это у меня или моя мать действительно сидит там. Чем больше я моргала, тем яснее понимала, что она не исчезает и не двигается.
В этом кресле сидела моя покойная мать! Она умерла, и никто не заметил этого, и некому было позаботиться о ней. Неужели ее разлагающийся труп пролежал там несколько месяцев?
Кобаль шагнул вперед. Я протянула руку и схватила его за предплечье, удерживая на месте. Если бы она умерла несколько месяцев назад, здесь пахло бы хуже, чем плесенью, не так ли? Возможно, к этому времени запах разложения уже выветрился, но я полагала, что в воздухе будет хотя бы намек на него. Все, что я почувствовала, несмотря на плесень, — это слабый запах океанского воздуха, запах тела и гнилой пищи.
Если бы она умерла совсем недавно, от нее бы еще не воняло.
Кресло не шелохнулось. Если бы она была жива, то услышала бы, как мы открыли дверь, или скрип половиц, когда Каим, Рафаэль, Хок и Корсон вошли в дом. Она даже не вздрогнула.
***
Кобаль
Я переводил взгляд с Ривер на кресло, когда ее пальцы так глубоко впились в мою плоть, что ногти пронзили кожу. Но она, похоже, и не подозревала, что цепляется за меня, как за спасательный круг. Она смотрела на всех существ и ангелов Ада с меньшим ужасом, чем тот, что мерцал в ее глазах сейчас.
Я давно понял, что единственное, что делало Ривер уязвимой, единственное, чего она когда-либо боялась, — это ее мать, женщина, которая, как я полагал, сидела в кресле перед нами.
Я подошел, чтобы притянуть Ривер ближе, но ее ноги по-прежнему стояли на земле. Затем она вздернула подбородок, сделала глубокий вдох и прошла дальше в комнату. Моя верхняя губа изогнулась, когда я оглядел комнату. В отличие от других человеческих домов, в которые я заходил, с их фотографиями и небольшими признаками семьи и любви, это место было мрачным.
Я не знал, как такой человек, как Ривер, умудрился выйти из этого места, но я бы позаботился о том, чтобы о ней заботились до конца ее дней.
На пустом экране напротив женщины отразилось ее бледное лицо и немигающие глаза, когда Ривер подошла ближе. Следуя за Ривер вокруг кресла, я заметил тарелки с едой на полу. Большая часть заплесневелой еды была неузнаваема, хотя на полу возле правой ноги женщины лежало яблоко.
— Мама? — прошептала Ривер.
Не последовало ни ответа, ни каких-либо признаков реакции. Другая моя рука легла на талию Ривер, когда ее ногти еще глубже впились в мою руку. Хлынула кровь, но я не пытался ослабить ее хватку.
— Нам пора, — хрипло сказал я, намереваясь унести ее из этого места и от этой женщины навсегда.
— Нет… Я должна знать.
***
Ривер
Подойдя к креслу, я посмотрела на женщину, уставившуюся в телевизор. Ее пальцы вцепились в потертые подлокотники кресла. Вьющиеся светлые волосы, обрамлявшие ее лицо, подчеркивали тени, залегшие под глазами. Ее лицо было более изможденным, чем я помнила, и гораздо бледнее, но в остальном она не изменилась.