-- Мейер... я не хочу умереть на чужой земле... а если Геня уедет, я останусь один... один, -- едва сдерживая слезы, сказал старик.
Геня еще громче расплакалась.
-- Зачем же умирать?.. Вы поедете жить, отдохнуть... Я работы не боюсь. Я буду зарабатывать много денег, и вы будете жить в довольстве, в тепле, будете ходить каждый день в синагогу, как настоящий набожный еврей... Ведь там не то, что здесь. Там самые бедные живут в высоких теплых комнатах с коврами, с креслами, как здесь какие-нибудь купцы или посессоры... Геня, ты же слышала, как и я... Ты разве забыла?..
-- Да мало ли что говорят... Может, это вовсе не-правда... -- проговорила Геня сквозь слезы.
-- Да как же неправда... наверно, правда... Если говорят, что людям плохо -- это правда, а если им хорошо -- так это неправда... Почему? Должно же быть где-нибудь людям хорошо... И вот увидите, как будет хорошо! Вы поедете так же, как я, машиной и пароходом, и увидите по дороге такие вещи, какие и во сне не видали. И отчего нам не видеть таких красивых городов и разных красивых вещей, какие видят другие? Разве мы не такие же люди?.. Разве не один Бог для всех?.. И Он поможет нам! Увидите, что Он еще сделает с нами... Увидите, тесть! Увидишь, Геня!.. -- говорил Мейер, размахивая руками и сверкая глазами. Лицо его горело, картуз съехал на затылок. Старик с дочерью слушали и не возражали больше.
С того дня прошло пять недель. Раза два старик и Геня делали еще попытки уговорить Мейера остаться, но Мейер рисовал им пленительные, волшебные картины недалекого счастья, и они слушали его с тоской и робкой надеждой...
Провожать Мейера пришла также Малка, и все, с красным сундучком, окованным железом, разместились в одной телеге. Мейер очень волновался и торопил мужика, который взялся за полтинник свезти их на станцию, но по дороге решил, что продешевил и ругал их жидами... Приехали они за полтора часа до отхода поезда, и Мейер через каждые пять минут беспокойно бегал к окошечку кассы...
Это была небольшая станция. Какое-то графское поместье на проведенной недавно пограничной ветви, где скорость поездов могла спорить с резвостью крестьянской лошадки, а об отходе поезда кондуктора любезно напоминали засидевшимся в буфете пассажирам: "Кончайте, пане, пора ехать ".
Мейер и провожавшие его стояли на платформе, ежась в своих худых осенних платьях и тихо разговаривали. Когда мимо них проносилась фигура начальника станции, исполненная подавляющей захолустной важности, или шумно, уверенно выходил из буфета румяный шляхтич в зеленой фетровой шляпе с пером, они робко сторонились и прижимались к стене. Ноябрьское солнце освещало бледным янтарем песчаные отроги Карпатских гор, белевших над новеньким кирпичным зданием вокзала. По другую сторону полотна чернел далекий оголенный лес. Когда с соседней станции раскатилась долгая дребезжащая повестка -- платформа несколько оживилась. Помощник начальника станции, маленький и юркий, забегал с какими- то листками в руках и ругал догонявшего его смазчика: "Дурак, мужицкая твоя голова, я ведь тебе говорил, я ведь говорил"...
Откуда-то вынырнул огромный грузный жандарм, при каждом движении со звоном и бряцанием оборачивавшийся всей фигурой, словно вылит был весь из одного куска. Два почтальона с худыми землистыми лицами вынесли кожаный мешок и, шумно опустив его на землю, вытянулись подле него, молча и безучастно глядя в пространство.
Геня в первый раз в своей жизни была на станции, и вся эта непривычная обстановка и суета только увеличивали ужас разразившегося над нею несчастья.
Она прижималась к отцу и горбилась, словно что-то тяжелое и беспощадное гнуло ее к земле. Малка, разрумянившаяся от холода, с расширенными от возбуждения глазами, стояла рядом с ней. Начальник станции и молодой графский управляющий в меховой куртке и щегольских ботфортах, остановились против нее, бесцеремонно разглядывали ее, говорили и улыбались, и она досадливо отворачивала лицо от их взглядов.