Сегодня на душе у него было непокойно, и он не мог вполне отдаться мечтам. Он ехал домой — и столько сразу встало проблем. Если бы его учили как полагается, говорил он себе, он мог бы сформулировать эти проблемы и решить их. А сейчас они зрели у него в душе, но разобраться в них он не мог. Однажды он надумал серьезно заняться чтением, набрал в библиотеке Сьюэлов книг — это ему не возбранялось. Но из чтения ничего не вышло. Два-три рассказа ему даже понравились, по ученые книги навевали скуку своей непонятностью. Забросив чтение, он вернулся к своему любимому занятию — угадыванию, что чувствуют окружающие его люди. У Джозефа была удивительная интуиция, умение угадывать настрой окружающих, и он постоянно упражнялся в этом. Сегодня утром безукоризненно провел сцену с Мэй: не притворись он в первые минуты, что увлечен газетой, она бы подумала, что он ждал ее (как и было в действительности), решила, что ее приход для него сам собой разумелся, и обиделась бы.
И сейчас все для него прояснилось; он неуклюже поднялся, не надеясь больше убаюкать себя мечтами; отринул футбольные матчи, простился с кинозвездами, с атоллами южных морей; он понял: Гаррет решил уволить его, и предотвратить это невозможно.
У леди Сьюэл был такой несчастный вид, что Джозефу стало жаль ее, хотя он мог бы с полным правом приберечь сочувствие для самого себя.
— Пойми, Джозеф, сейчас такое время, что всем нам приходится идти на жертвы.
Ковер был такой пушистый и мягкий, хоть спи на нем; в пространство между Джозефом и леди Сьюэл мог бы уйтись любой дом, в каких приводилось жить отцу Джозефа; а про бархатные шторы мачеха сказала бы, что для комнаты они слишком хороши, и спрятала бы в комод до скончания века. Сьюэлы почитали себя небогатыми, но стоимость акварели, так приглянувшейся Джозефу, равнялась его годовому жалованью.
— Я хотела еще повременить с этим, но Гаррет сегодня сказал, что лучше поговорить с тобой до отпуска. Он сказал, что ты как будто хочешь искать другое место, поближе к родным.
— Я такого не говорил, — сказал Джозеф. Но леди Сьюэл не привыкла внимать возражениям.
— Не говорил? Он сказал, что понял это из твоих слов.
— У нас и разговора такого не было. Я не ищу другого места.
— Я сама этим очень огорчена, Джозеф. Ты всегда так вежлив, всегда готов услужить. У нас никогда не было такого приветливого, расторопного слуги, но, — тут голос ее окреп: она уже ясно видела, в чем состоит ее долг, — мы вынуждены с кем-то расстаться. Наши расходы непомерны. Вся страна должна затянуть пояс потуже — ведь столько людей сейчас без работы, какой-то кошмар. И я вполне согласна с Гарретом, лучше сказать тебе об этом до отпуска. Совет, по-моему, в высшей степени благоразумный.
— Вы хотите, — Джозеф оборвал себя, помолчал и резко закончил: — вы хотите, чтобы я после отпуска больше сюда не возвращался?
— Видишь ли, для всех нас, в особенности для тебя, будет лучше, если ты воспользуешься отпуском и поищешь себе что-нибудь. Полковник Сьюэл и я обсудили этот вопрос со всех сторон, поверь мне, Джозеф, со всех сторон, и пришли к заключению, что могли бы обойтись без горничной, второго садовника и лакея, то есть тебя, — леди Сьюэл улыбнулась. — Должна тебе сказать, муж мой заметил: если уж кого и увольнять, так только человека с твоей сноровкой — ты ведь крепче других стоишь на ногах. Гаррет прослужил у нас много лет, Уильям еще слишком юн, а у Ивенса, как тебе известно, запятнанное прошлое.
Леди Сьюэл говорила с пафосом, точно ожидала аплодисментов, и Джозеф действительно едва удержался, чтобы не сказать спасибо.
— Так вот, Джозеф, — продолжала хозяйка уже деловым тоном, — мы даем тебе прекрасные рекомендации и желаем всего хорошего. — Она протянула руку Джозефу, он неуклюже коснулся ее и почувствовал, как его пальцы сжала крепкая нежная ладонь. — Полковник ожидает тебя завтра утром. И конечно, Ивенс, как всегда, отвезет на станцию. Прощай, Джозеф.
Он кивнул, ничего не ответил и вышел.
Закурить нечего.
Гаррет жил в отдалении, и, пока Джозеф шел туда, ссору затевать расхотелось. Занавески в доме были подняты, огонек светил так уютно и мирно, что Джозеф почувствовал: ворвись он туда, он будет выглядеть не благородным мстителем, а навязчивым нахалом, нарушившим покой старика. И Джозеф решил: Гаррета с него хватит.
Обходя озеро восьмой раз, он услыхал перезвон церковных колоколов в деревне — было десять. Ночь была теплая, домой не хотелось. Во рту вместо сигареты — травинка. Вспомнил, как отцу приходилось курить вместо табака ольховый лист.