В Бездне

Увы, для сребролюбца нет рая. Этого никто из людей не понимает. Они готовы всё продать за копеечки, и нет никакой возможности прекратить это. А копеечки тем временем превращаются в страшные, горящие угли. И чем больше человек набивает их себе за пазуху, в подмышки, карманы, тем больше они будут его жечь и мучить. Это камешки на дороге в ад, это свидетельство по капельке проданного и преданного себя и Бога.

Это очень серьёзный вопрос. Конечно, любовь Божья велика, каждый сидит и думает: «Что бы он там себе ни говорил, а я свои копеечки буду беречь». Да, Господь милостив и будет вразумлять людей в течение жизни, снова и снова лишая копеечек, показывая всю тщетность попытки предать Бога и заменить его золотым тельцом.

Рано или поздно эта борьба закончится. Вопрос лишь в том, что победит: золотой телец, маммона, ад, деньги, превратившиеся в угли, или покаяние и спасение.

НЕ В КОНЯ ОВЁС

— Просто удивительно, насколько люди не умеют договариваться! — негодовал Герберт. — Скажи, объясни, чего ты хочешь; я подумаю, и может быть, это не окажется настолько уж невыполнимым. Но нет! Театр всё время продолжается, каждый пытается изображать из себя нечто отличное от того, чем является на самом деле. А кем человек является, он и сам не знает и неизменно прибегает к предательству как лучшему финалу любых отношений, венцу! Венец Иуды…

Предательство. Излюбленный исход!
Как часто ты красуешься пред нами,
Простое, как обманутый народ,
И гордое, как брошенное знамя.

Предательство. Как весело звучит!
И хочется, не шевеля губами,
Бросаться на копьё, откинув щит,
И на щите быть принесённым к маме.

Предательство. Ты светоч и маяк,
Движение, доказанное прозой.
Нам без тебя прожить нельзя никак.
Отбросим стыд, прикрывшись мудрой позой!

Предательство. Как узок твой изгиб,
Как неподкупна ненависть измены!
И в тот момент, когда почти погиб,
Вдруг начинаешь верить в перемены.

Предательство. Как лицемерны те,
Кто не слагал в экстазе дифирамбы!
Я б волю дал твоей простой мечте —
Прорвать на свете все речные дамбы.

Предательство. Ты как ночной потоп:
Внезапно и бесстыже, прямо в утро!
Увы, напрасно старый хитрый поп
Скрывал от нас, что быть Иудой — круто!

Предательство. Глоток вина — там яд.
Предательство. Нож в спину. Иль в затылок.
О, как тебе я буду даже рад,
Когда войдёшь без стука утром сивым!

Предательство. И я тебя предам!
И возведу порок в дурную степень.
Я — мёртв, смержу, я — сцена не для дам.
Я — жук. Я — червь. Я — неотступный слепень.

Предательство. Смириться и забыть,
И, бог с ним, не заметить поруганья —
Да! — как икон потресканная зыбь
Не замечает лживость покаянья.

Когда семья решила пожаловаться на Герберта духовнику, Адлер позвонил ему и сказал: «Отец Алипий, бывает всякое. Может, и ваша жена когда-нибудь будет жаловаться мне на вас. Объясните моей семье: нужно либо быть христианами, либо вообще не связываться с верой. Объясните, что не существует служения в чистых рубашках, невозможно в чистой рубашке взойти на крест. Служение Христу — это кровь, пот, унижения, а всякий проповедующий иначе — просто лжец».

Отец Алипий ответил, что не хочет становиться ни на чью сторону и не будет вмешиваться.

— Но ведь это ваш долг — вразумлять, не так ли? Сколько же можно пускать всё на самотёк? — спросил Герберт.

— Знаете, — ответил отец Алипий, — конечно, я сделаю всё возможное, но будь как будет. Всё-таки я не стану брать ничью сторону.

— Даже сторону Христа? — возразил Герберт.

— Кто его знает, — пробормотал отец Алипий и напомнил Герберту Понтия Пилата, вопрошающего Христа, что же есть истина, в то время как истина стояла перед ним.

Так и случилось. Герберт не знал, о чём шёл разговор у семьи и духовника, но в итоге ему показалось, что никакой помощи от отца Алипия он не получил. В дальнейшем, после примирительной духовной беседы, которая никого не примирила, Герберт встал, обнял священника и произнёс:

— Так ли уж это правильно — не брать ничьих сторон? Очень надеюсь, что вам не будет совестно за то, что вы сделали или не стали делать.

Герберт напрасно сердился на отца Алипия. Впоследствии выяснилось, что тот, в общем-то, ничего не мог поделать.