К наступлению, к утренней атаке на рассвете все было готово. Все было уточнено по всем звеньям армии. И солдаты, и офицеры, и генералы — все имели возможность перед боем отдохнуть, привести себя в порядок. Пищевое довольствие на вечерний ужин было выделено по усиленной норме. Оставалось время и поспать, набраться сил для завтрашнего боя, для боя, который, может быть, продлится несколько суток.
Наступила ночь с 9 на 10 октября.
Перед атакой, в предчувствии ожесточенного боя, не спится ни солдату, ни генералу. Это как перед прыжком в неизвестность. Хотя, казалось бы, все уже привычно: не один бой за плечами солдата и генерала.
Спрашивают: а до того ли солдату, чтобы думать и вспоминать, когда он не знает, останется ли жив.
Отвечаю: есть о чем подумать, есть о чем и вспомнить…
Ночь. Ни одного костра, ни одного огонька, даже вспышки спички и огнива не заметишь. Тишина передовой! Это особенная тишина. То там, то здесь ударит орудие: свое или противника. Взлетают над его позициями осветительные ракеты. На этот раз о подготовке нашего наступления там знают, готовятся к нему. Единственно, что им неизвестно, это — когда? Сегодня, завтра, на рассвете, или под вечер, или среди дня? Знают и нервничают. Самолеты сбрасывают на парашютах осветительные бомбы. Ждут…
И все же это тишина. Приостановилось всякое движение. Войска уже на исходных, прекратились разговоры, а если где и собрались солдаты пошутить или поговорить по душам перед боем, то разговор идет вполголоса, шепотом.
Иду по траншеям, где солдаты изготовились к утреннему броску в атаку.
Вот, прикрывшись плащ-палаткой, низко надвинув каску, полулежит автоматчик. Рядовой стрелок. Немолодой человек, видимо, из последних внеочередных призывов. Сразу и не угадаешь, сон ли смежил ему веки, или застыл он в раздумье. Я остановился, солдат встал. В темноте он не видит моих знаков различия, но угадывает, что перед ним генерал.
Мы поздоровались, я представился. Солдат вытянулся, я взял его за руку, присели рядом. Прикрывая ладонями огонек спички, закурили.
— Завтра, товарищ командующий? — спрашивает солдат.
Я и без пояснений догадываюсь, о чем он спрашивает: завтра ли наступление, не отложено ли оно по каким-либо соображениям?
— Завтра, солдат! А может, отложить? Все ли готово, на твой солдатский взгляд?
Солдат минуту думает. Не из торопливых. Отвечает так же не торопясь, раздумчиво роняя слова:
— По-солдатски, по-нашему, товарищ командующий, мы давно готовы! Как там фронты да армии — это нам не видно… Наша готовность, товарищ, командующий, — это бить, и как можно скорее. Самое страшное не бой, страшно ожидание, и нет ничего хуже для солдата, когда откладывают назначенное наступление…
— Как же так? — спрашиваю. — День прошел, атаки нет — вот тебе еще один день жизни…
— Но она будет! Обязательно будет, зачем же ждать! Тут собрался с силами, тут весь как струна натянут, а глянь — и отложено… Опять собирайся сначала. А убить? Убить и в атаке и в обороне могут… В обороне еще даже способнее и глупее… Летит снаряд — он не выбирает. А в атаке? — В атаке, товарищ командующий, можно и самому кое о чем подумать. Вовремя подняться, вовремя лечь, чувствовать бой надо!
— Стало быть, завтра — это не первая твоя атака, солдат?
Солдат тяжело вздохнул.
— Не первая, товарищ командующий, но всегда идешь, как в первый раз! Началось-то у меня все с Купоросной балки. Отдельная бригада морских пехотинцев… Может быть, припомните, товарищ командующий?
Купоросную балку в Сталинграде нельзя было забыть. И морские пехотинцы там себя показали! Знал я, что немногие из них уцелели.
— Так с той поры и в строю? — спросил я осторожно.
— В Сталинграде после Купоросной в госпитале отлеживался…
— На том берегу?
— На тот берег переправить не успели. В подвале наш госпиталь размещался… В Голой Долине царапнуло. Но я и из строя не выходил. Ни к чему было.
— Ну, а завтра? Что думаешь о завтрашнем дне?
— Будет бой, товарищ командующий, расторопны будем — останемся живы, кто напугается — тому из боя не выйти. Пугаться нам — долгая ночь впереди, а как пойдешь — там уже пугаться некогда…
В траншеях мало кто спал…
Осенние ночи на Украине темны и глухи, звезды блестят, как омытые дождем.
Иду по траншеям. То там, то здесь слышится слабое позвякивание оружием.
Невольно приходят на память стихи Лермонтова, точно отражающие настроение солдат перед боем: