С постановления ЦК ВКП(б) о проверке партийных документов? Нет, его воспринял
Иван как справедливую необходимость. Разгромленные враги позабились по щелям и
уповают на новый подъем мировой контрреволюции, банды которой лезут на рожон,‐
нацисты, фашисты, самураи. И в ожидании схватки мы чистим себя, обращая свой меч
вовнутрь ‐ на явных, и тайных, и потенциальных союзников мировой контрреволюции.
Все правильно, все как и должно быть.
Так думал Иван.
Но с чего же все началось? С «дела Енукндзе», которое в общей буче промелькнуло
почти незамеченным? Иван прочитал в «Правде», что секретарь ЦИК СССР Енукидзе
получал сигналы о засоренности аппарата ЦИК, но аппарат не почистил. ЦК ВКП(б) исключил Енукидзе из партии с такой формулировкой: перерожденец и обыватель.
Прочитав о «деле Енукндзе», Иван только пожал плечами: в оппозициях человек никогда
не участвовал, чего занесло его в эту кашу?
С чего же начался вихрь комиссий, который пронесся по краю, кое‐где сметая
секретарей райкомов и председателей РИКов, у иных вытрясая партбилеты?
Пожалуй, у этого вихря было сложное зарождение. Тревога, охватившая всех после
убийства Кирова, как‐то незаметно подменилась нервозностью. Иван не раз вспоминал
Васин вопрос: почему оказалось так много убийц Кирова и жили они в разных городах?
Это был, конечно, наивный вопрос, и опытному политику нечего было над ним ломать
голову, и правильно тогда Иван ответил сыну. Но вот, поди ж ты, вопрос‐то вспоминается.
Возникал в сознании шепот Трусовецкого, и казалось Ивану, что нервозность
родилась еще до тревоги, она сквознячком ходила уже на последних заседаниях XVII съезда, когда время подошло к выборам ЦК. Иван ни о чем не расспрашивал
Трусовецкого и не знал. откуда пошли эти разговоры о смене генсека. Он не хотел их
слышать! Он привык к тому, что только оппозиционеры атаковали Сталина, он не хотел
менять генсека, как, наверное, ветераны не хотят менять старое, простреленное, обожженное знамя полка на новое, хотя оно того же цвета и с теми же девизами...
И вот вихрь нервозности докрутился до Томска.
Иван не боялся проверок, он вообще любил привечать гостей. И пусть найдут
недостатки, но он всегда спокоен за главное: за верность генеральной линии партии.
Председатель комиссии ‐ новый второй секретарь крайкома ‐ носил высокую
каракулевую шапку и очки с железными дужками. Он был похож на сельского учителя, у
которого черты интеллигентности потускнели под налетом деревенской опрошенности.
Разговаривал он с добродушной грубостью простецкого и снисходительного начальника и
легонько постукивал собеседника в грудь костяшками пальцев. И, несмотря на
добродушие, эта снисходительность окружала его холодном и отстранила людей на
почтительный шаг.
Три дня комиссия разъезжала по городу, не очень теребя Москалева. А если
проверяющие мало обращают внимания на секретаря, то значит особых провалов не
обнаружено.
Иван спокойно занимался своими делами. В эти дни как раз собрался первый слет
стахановцев Томска ‐ в том же зале Дома Красной Армии, где проходил траурный митинг
после убийства Кирова. Тогда Иван вышел на трибуну совсем больной, встревоженный, разбитый тяжелым известием, и никто не знает, чего стоила ему та прощальная речь. А
сейчас он здоров и бодр.
До начала заседания, ходя по фойе среди рабочего люда, Иван испытывал такое же
чувство, как и в деревне, когда ездил по колхозам с Цехминистрюком: будто добрался до
самой сути. Где‐то разъезжала комиссия, из которой никто почему‐то не пришел на слет, где‐то сквозила тревога, существовали на земле недоуменные вопросы, а Иван будто
стоял на самом фундаменте, где все прочно, надежно и уверенно.
После того, как Стаханов установил мировой рекорд по добыче угля, словно
прорвался трудовой энтузиазм по всей стране. Кузнец Горьковского автозавода Бусыгин, паровозный машинист Кривонос, перетяжчик Ленинградского «Скорохода» Сметанин, ивановские ткачихи Виноградовы, ‐ каждый месяц вскипала слава новых и новых рабочих
имен. И вслед рвались тысячи к трудовому подвигу.
Пусть в Томске нет гигантов индустрии, автозаводов и шахт, но он тоже надежная
ячея в фундаменте социалистического строительства. Вот Москалев пожинает руку
столяру из Моряковского затона Ивану Старостину и спрашивает:
‐ Ну, как, тезка, теперь на мотор не жалуешься?
‐ Но, что вы! Крутится, как черт.
Прежний моторишко не тянул и трех станков, Москалев помог затону раздобыть в