да советами куда дойдем? Я спрашиваю, ты лично, без советов, согласен с таким
решением или нет? Много ты до сих пор заготовил хлеба или нет?
‐ Та согласен‚‐ проворчал Трусовецкий.‐ Шо кричишь?
Байков ответил даже как‐то обрадовано‚ даже с какой‐то благодарностью:
‐ Да что уж теперь меня‐то спрашиваешь? Другие‐то как? Трусовецкий согласен?
Откровенно говоря, не по душе такая скоропалительность, но наверное, надо.
Бальцер сказал только одно слово:
‐ Давай?
И было неприятно Ивану, что лишь откачнувшийся заместитель поддержал его
полностью…
Москалев хотел сам все поправить все превозмочь в этом городе, с которым
сроднился, ‐ все‐таки почувствовал прямо блаженство когда в самый разгар мучительно
затянувшейся уборки, подгоняемой прокурором и горКК, его внезапно выдернули из этой
кутерьмы. По
решению бюро крайкома, он отзывался на работу в краевой аппарат. Он не знал, чья
это была инициатива, но думалось, что рука Эйхе выручила своего старого работника. А
Роза узнав о переводе, сказала с грустной но смешной:
‐ Быстро отруководился, вождь томских большевиков.
После приезда комиссии Иван еще не виделся с Эйхе: в пору сева, сенокоса и уборки
никого не вызывали в крайком. Оказавшись в Новосибирске, он первым делом решил
попасть к нему на прием. Ему хотелось рассказать о неприятных методах работы
комиссии и еще ‐ проверить себя: маленько мучило, правильное ли решение он выбил
самовластно у членов бюро горкома.
Он поднялся по лестнице, которая у стены разделялась на два пролета, где когда‐то
он сватал на горсовет Трусовецкого, и где Роза позвала на свидание. И то трудное время
представилось таким радостным и легким.
У Эйхе шло заседание, слушали отчет барабинского секретаря. Иван тихо пробрался
в зал и в самом конце укрылся за спинами.
Барабинский секретарь только что сошел с трибуны, над столом поднялся Эйхе.
Иван, готовясь к разговору, всматривался в него… Тот же неторопливый голос, тот же
тугой выговор та же‚ длинная, тонкая фигура похожая на фигуру Дзержинского; маленькая
острая бородка, не подрагивает, когда двигается подбородок, как будто она твердая и
наглухо влита в него. Все, как и год назад, ‐ в последнюю встречу, только вот‚ лицо стало более нервное, и ироническое выражение глаз пожесточело.
Хотя барабинский секретарь сидел в первом ряду, прямо напротив стола, Эйхе
показывал не на него, а простирал свою длинную руку к пустой трибуне:
‐ Вот образчик оппортунизма. Он почти завершил коллективизацию и думает, что
хлеб к нему потечет без оргработы. Он будет обижаться, если мы применим к нему
суровые меры... Со стороны отдельных работников начинает чувствоваться обида на
крайком за репрессии, применяемые к виновникам плохой работы по хлебозаготовкам, к
либералам. которые своим потаканием потворствовали троцкистско‐зиновьевскому
саботажу. Я должен прямо заявить товарищам: и впредь тех людей, которые будут
относиться с гнильцой к хлебозаготовкам крайком будет карать с суровостью.
Ивану расхотелось с глазу на глаз встретиться с Робертом Индриковичем. Этим же
самым языком с ним уже говорила комиссия. Но одновременно и успокоила речь Эйхе ‐
значит, в Томске напоследок Иван сделал правильно.
‐ Отруководился! ‐ сказала Роза. Хорошо, что отруководился, что переведен в
крайком. Хоть передохнет от неуверенности в себе и сориентируется для новой
самостоятельной работы.
Часть седьмая
НЕПОКРИВПЕННЫЕ ДУШИ
Отныне только два квартала разделяли отца и мать. Для них это был непреодолимый
раздел, и Вася знал, что никогда не увидит их вместе. Но теперь он мог видеть их
на дню обоих, и это было хоть каким‐то подобием нормальной семьи.
Часто перед тем, как заснуть, Вася лежал в темноте и прислушивался, не
возвращается ли мама с позднего совещания. Она там вместе с отцом, но домой придет
одна, пойдет одна по пустынным улицам ночью. Подъезд был гулкий, и даже здесь, на
четвертом этаже, было слышно, как хлопает входная дверь. Со второго этажа слышалось
шарканье ног, а если на третьем этаже кто‐то звонил в свою квартиру, то до Васи доходил
и звон,
только вроде глухого, тихого скрипа.
Томительно было ожидать маму и волноваться за нее с каждым звуком на
лестничной клетке надежда напрягала все нервы ‐ и пропадала, и снова тянулись минуты
во тьме и не давали спать.
Вася не надеялся и даже не мечтал, лишь порой просто воображал себе, как бы это