мама совсем не задела бабушку. Мама тихонько засмеялась, меленько так, но Вася то
слышит, что смех у нее жалобный и голос тоже, хотя она говорит шутливо: ‐ Есть у меня
защитник. Хоть ты дай отцу отпор.
Вася видит холодный папин взгляд, чувствует спиной, что мама задышала часто, будто плакать собралась‚ ‐ и, дернувшись вперед, хлопает отца по щеке.
‐ Не смей ‐ кричит мама, отдергивая его к себе.
Папа краснеет, смеется, ласково теребит Васины руки.
А Вася плачет в ужасе от содеянного. Он уткнулся матери в грудь, закрыл глаза, но
все равно продолжает видеть папино лицо, покрасневшее, смеющееся, виноватое. Он
прижимается к маме, но ему не жалко ее, ему жалко папу, ему стыдно себя, он ненавидит
свою ручонку которая до сих пор ощущает жесткую щеку.
Весь день Вася старался быть ближе к отцу. В лесу большие отцовские сандалии
похрустывали по прошлогодней хвое, продавливали в траве следы, и приятно было Васе, что его маленькие сандалики поспевают за ними.
Чуть в стороне мама вела за руку Элю; она шла в пестрой тени деревьев, и казалось, что перед ней бесконечно тянется кверху прозрачная сетка, играя на лице и на сарафане
светлыми и темными узорами.
Впереди всех шагала главная грибовница ‐ бабушка, с палкой и корзинкой в руках.
Под деревом, на солнечном скате. Вася увидел, как слипшиеся прошлогодние листья
приподнялись бугорком. Он бросился туда, оторвал лист от липкой шляпки Масленка и
закричал:
‐ Папа, иди скорее!
‐ Ты нашел, ты и сорви! ‐ сказал папа.
‐ Нет, ты рви! ‐ с отчаяньем крикнул Вася.
‐ Ну, сорви! ‐ ровно и тихо сказала мама издали.
Папа опустился на корточки, его большие пальцы осторожно обняли тонкую ножку. _
‐ Тебе хорошо. Ты маленький, споднизу видишь. А мне до шишек ближе, чем до
грибов.
Скоро раздалось нудное хныканье. Это означало, что Элька устала и просится на руки.
Она умела говорить, но предпочитала обходиться без слов. Плакала она тоже редко и
недовольство выражала хныканьем.
Вася с презрением поглядел на нее. Лицо у Эльки состояло из одних щек. В щеках
утонул круглый носик, Шеки подпирали черные яркие глазенки, щеки выжали трубочкой
губы.
Мама легонько тянула ее за руку, а она сучила ножонками, путаясь в траве.
‐ Ваня, придется тебе понести ее, сказала мама.
‐ Ну вот, Василек, теперь уж действительно собирай за меня. Прощай, грибы, да
здравствует Элька! воскликнул папа, взбрасывая девочку на плечи.
Вася успел дернуть с досадой Эльку за ногу. Она растопырила несгибающиеся ножки
по обе стороны от папиной шеи и, взглянув на Васю с недосягаемой высоты, коротко
сказала:
‐Двань!
Это было ее любимое ругательство, когда она очень сердилась.
Вечером, ‐ когда со всех дач потянуло смолевым дымком от самоваров, когда перед
сумерками все утихло и потускнело, когда уснула Элька, а бабушка ушла за парным
молоком, когда папа за кухонным столом что‐то писал, а мама, положив книгу на перила
веранды, читала,‐ на Васю нашла тоска.
Он одиноко сидел на ступеньках и чувствовал себя заброшенным. Ему хотелось
спать, но больше всего на свете он боялся уснуть. Вернее, не уснуть он боялся, а
проснуться завтра утром ‐ и не найти ни папы, ни на мы. Так не раз было, когда ночь, как
злая волшебница, уносила их безмолвно и тайно. А наутро невозможно было без слез
зайти в опустевшую комнату и ткнуться в подушку, нежно пахнущую мамой.
Когда стало темнеть, Вася тихо заплакал. Мама шевельнулась:
‐ Что с тобой, маленький?
‐ Почему... долго нет... бабушки? ‐ прерывисто пробормотал Вася и заплакал громче.
Ему сейчас казалось, что он действительно плачет по бабушке. Была бы она тут ‐ и не
читала бы, не писала, а сидела бы с ним на крылечке.
‐ Иди ко мне,‐ сказала мама.
Она обняла его, и он прижался щекой к прохладной
руке.
‐ Ты уедешь ночью? ‐ спросил он, заранее зная ответ, но все же надеясь на чудо.
‐ Нет. Мы утром уедем.
‐ Не уезжа‐ай! ‐ Он зарыдал, зная, что безнадежна просьба, что есть какая‐то ужасная
сила, с которой и мама и папа ничего не могут поделать.
‐ Так. Писать уже не видно, так хоть концерт послушаем, ‐ сказал папа, вставая. ‐ А
пойдем‐ка спать, певец.
Он легко выхватил Васю из маминых объятий и понес в темную комнату. Он присел
на бабушкиной кровати, и от его гудящего шепота стало уютно и спокойно.
‐ Не уходи, ‐ сказал Вася, стараясь вырвать у безнадежности хоть единственное, хоть
самое маленькое Удовлетворение.