элементов вообще, когда мы имеем государственную власть, Красную Армию, промышленность и транспорт?»
Чего больше ‐ глупости или оппортунистической хитрости ‐ в этой наивной
храбрости? Пусть, мол, бандиты вооружаются, это ничего, потому что у нас милиция тоже
вооружена.
За эту логику бюро окружкома дало доморощенному теоретику строгий выговор с
предупреждением. Иван хотел было исключить его к чертовой матери. Но правых
уклонистов пока не исключают.
Правда, от этих низовых теоретиков правый уклон уже просочился повыше ‐ до
Фрумкина, члена Кавказского бюро. ЦК снял его. Но неужели и на этом дело не
кончилось? Неужели эти местные практики и теоретики, как связующие звенья, как
передаточные колесики кулацких настроений, добрались до центра и нашли тут своих
теоретиков и объединителей?
Эйхе повернулся и сказал через плечо Москалеву с товарищами:
‐ Обратите внимание!
А Иван и так уже обратил внимание, потому что с подозрением следил за каждым
словом председателя Совнаркома.
‐ Сомнение при осуществлении пятилетнего плана‚ ‐ говорил Рыков, ‐ у меня
вызывает вся цепь вопросов, связанных с техникой и с нашими кадрами. Справимся ли
мы с организацией людей, квалифицированной рабочей силы?
Он не ответил на этот вопрос, он просто бросил его в зал, повысив голос. И зал
смутно зашевелился и загудел.
В перерыве делегаты из тесных коридоров Большого Кремлевского Дворца хлынули
на Боровицкую улицу.
Трусовецкий отстал, и Москалев‚ спускаясь по беломраморной лестнице с золотою
решеткой, все оглядывался. Он остановился внизу, где тускло поблескивал темный пол и
отсвечивали на все лады зеркала, и стал смотреть вверх, разыскивая приятеля.
Ивану нравился добродушный толстый хохол, чернобровый и смуглый, будто всегда
загорелый, уже с лысинкой, которую окружали тугие короткие кудри, с усиками, как у
заграничного артиста Чарли Чаплина. На чужой стороне потянуло друг к другу южан: все
же так далеко была Сибирь, что Украина и ЦЧО представлялись там одним землячеством.
Со ступеней длинной лестницы надвигалась и надвигалась на Ивана толпа. По
‚белому мрамору ступали потертые шевровые «джимми», новые пупырчатые ботинки из
свиной кожи и сапоги.
Ботинки Иван презирал, особенно туфли с длинными тупыми носами. Их теперь, кажется, перестали производить, а в двадцать седьмом полно их было в нэпмановских
магазинах. В этих туфлишках по мрамору еще можно шаркать, но на трибуну перед
рабочими не вылезешь, по деревням не поедешь. То ли дело ‐ сапоги! Хотя Ивану
никогда не довелось носить полную военную форму, потому что в гражданскую войну он
прямо из укома уходил в бои и возвращался туда, как только был разбит очередной враг; и не до обмундирования было. Лишь однажды он получил военкомовский френч, отправляясь парторганизатором прифронтовой полосы, и с тех пор не изменял уже
полувоенной форме. Его коверкотовая гимнастерки под широким желтым ремнем, синие
суконные галифе и начищенные хромовые сапоги выглядели куда более щеголевато, чем
кургузый пиджак того же Георгия Остаповича Трусовецкого.
Вот, наконец, на верхней ступени показалась улыбающаяся физиономия ‐ аж усики
раздвинулись от улыбки, когда неторопливый шумный поток людей снес Трусовецкого
вниз, он схватил Ивана под руку и потащил к выходу:
‐ Гайда шукать нашего хозяина. Люд от членов ЦК требует, шоб конференцию
проинформировали об объединенном пленуме.
После перерыва начался содоклад председателя Госплана Кржижановского.
Глеб Максимилианович не был в партии на первых ролях. Но партия любила этого
человека с благородным обликом интеллигента, с аристократической эспаньолкой, с
большими сияющими глазами, над которыми удивленно и весело поднимались лохматые
брови. Вся партия знала, что Ильич любил этого человека, что они были друзьями. И
словно теплый отсвет ленинской любви лежал на нем, как лежал он на Анатолии
Васильевиче Луначарском или Николае Александровиче Семашко.
Иван с улыбкой вспомнил, как Лида, его Лида, о которой он очень соскучился, с
благоговением произносила их имена. Что ж, ему Кржижановский тоже понравился, но
все‐таки лично, для себя, были ему ближе более молодые деятели, ставшие известными
уже при Сталине,‐ вроде теперешнего воронежского секретаря Варейкиса или сибирского
вожака Эйхе. Они, как и Москалев, не были идеологами революции, не стояли у ее руля, они снизу вошли в нее, и на их долю досталась вся тяжесть низовой практической