отражение ночника у кровати, и тяжелое окно распахнулось, открыв холодную матовую
черноту, усеянную в неопределимой глубине огоньками. Передернув плечами, Иван лег
на подоконник грудью стал смотреть на утихающую улицу.
По противоположной стороне, на фоне смутных стен, двигались редкие тени
прохожих. Они обретали объемность, попадая в отсветы фонарей, и снова расплывались
тенями. Среди них легко узнавались фигуры женщин, тонкие и более торопливые.
Проскрежетал по железу трамвай, уходя в Замоскворечье. На мосту он рассылал
искры, которые вяло отразились в черноте Водоотводного канала. В обратном
направлении протрещал автомобиль, пустив до третьего этажа вонь бензинового
перегара. Он ехал к Москворецкому мосту, к темным кремлевским башням, которые
виделись совсем недалеко и были подсвечены снизу брезжущим светом, должно быть, от
светильников на Васильевской площади.
Под самыми окнами остановилась компания. Забасили мужчины; засмеялись
женщины чистыми, молодыми голосами.
Ивану захотелось свеситься из окна, чтобы разглядеть смеющихся. Он навалился на
подоконник, а ощущал себя так, будто стиснут на этом острове‚ на этой коротенькой
улице, зажатой мостами, между Москвой‐рекой и каналом.
Податься бы туда, за Кремль, на Тверскую, которая и заполночь светла и полна
народу. Там можно разглядеть всех встречных и почувствовать себя вольным парнем.
Иван досадливо крякнул и тут же прислушался ‐ не слышно ли его было на улице? Потом
тихо засмеялся и отошел от окна. Он задернул тяжелый полог кровати и зажег верхний
свет. От голубовато‐серых стен и полога, от голубовато‐зеленого дивана и кресел повеяло
прохладной приветливостью, словно комната заранее приготовила обязательную улыбку
и только ждет необходимости улыбнуться.
И на кой черт он выпросил отдельный номер?
Трусовецкий с соседом уже наговорились вдосталь и похрапывают наперегонки или
досказывают друг другу анекдоты, перед тем как уснуть. А он торчит в одиночестве и
одиночество разгоняет сон.
Он знал, конечно, зачем выпросил этот номер: вот‐вот и придет телеграмма из
Воронежа; ведь в Новосибирске ожидает семью квартира на Красном проспекте в только
что отстроенном крайисполкомовском доме;
Там блестящий пол щелкает еще под подошвами. Скоро вдохнется в дом живая душа
‐ с ребячьим топотом, материнской домовитостью, с умными разговорами и по‐девичьи
стыдливыми ласками жены. И будет опять …, приклонить голову, и пропади они
пропадом осточертевшие за год столовки и одинокие ночи!
Все дни в Москве Иван пускался в хлопоты каждую свободную минуту, хоть этим
умеряя нетерпение и как бы приближая встречу, как бы уже переживая ее.
В тумбочке у постели спрятаны французские духи Коти в прямоугольном флаконе с
золоченым колпачком ‐ остаток нэповского расцвета, когда на новый советский червонец, твердо обеспеченный золотом, мы позволили себе на первых порах прикупить за
границей не только машины, но и предметы роскоши. Там же лежат две плитки шоколада
«Жорж Борман», теплая шаль и кукла, стоит пожарная машина с насосом.
Эта роскошная красная машина, которая в самом деле может качать воду, предназначена для Василька... Как Иван по нему соскучился!..
Еще в Воронеже приятели дивились сходству отца и сына. И скулы так же выступают, и нос такой же тонкий и крупный, и губы точно повторены в уменьшенной проекции.
Приятелей веселила эта копия, Ивану тоже становилось весело ‐ от гордости. Казалось, бы, похож не похож, а главное‐сын. Но, оказывается, сын‐то сын, а главное ‐ вылитый
Москалев. Это, знаете ли, такая штука, какую и объяснить нельзя…
Вот на этом чинном диване будут спать Вася и Элька. Возле них приспособят кровать
для матери. А с Лидою он уйдет за полог...:
Ох, какой это трудный искус для мужика – прожить год без жены! Но он выдержал
его и теперь, в последние одинокие ночи, особенно почувствовал, как до смерти
истосковался по Лиде. За год отсеялся из памяти всякий житейский вздор и осталась лишь
тоска по жене, да в дни конференции прибавилось уважительное удивление перед нею.
Партийная конференция переиначивает судьбу страны. Снова запахло революцией, опять пришло время поступаться материальными благами ‐ ради великой цели
индустриализации и коллективизации. А Лида словно и не изменяла этому времени, всегда была готова к нему.
Когда золотая десятка‐червонец сменила миллионы нищих бумажек, когда в