магазинах полно появилось всякого добра, то многие партийцы и не партийцы
накинулись с голодухи на вещи. Иван иронически относился к этому поветрию и себе
купил лишь полдюжины сорочек да выходную пиджачную пару, которую, кстати, оставил
в Воронеже, уезжая в Сибирь. Но он вполне оправдывал женщин, считая, что им‐то пора
приодеться. Однако Лида пошила себе три платья да сменила пальто и на этом
решительно закончила обзаведение. Когда Иван лишь иронически пожал плечами, зная, что переубедить ее невозможно, она сказала:
‐ Эх ты! Ильич до последних дней ни на капельку не улучшил своего быта, разве что
получше питаться стал как, впрочем, и весь народ... Неужели ты не заметил, что в русских
революционерах всегда был какой‐то аскетизм, причем не насильственный, не
самовнушенный, а очень органический.
‐ И при социализме аскетизм будет?
‐ Ну, еще ни один русский революционер не жил при социализме.
Иван тогда только безнадежно махнул рукой:
‐ Па‐ашла! Из тряпок и то философию вывела. Ты какая‐то неземная, черт подери!
А теперь он гордился тем, что Лида была права: отныне коммунистам опять не до
нарядов, опять наступают суровые времена, правильные времена, как и должно быть в
большевистской стране, которая еще не построила социализм и не уничтожила всех
классовых врагом.. Для Лиды словно и не было нэпа, и она приедет в Москву, в город
своей молодости, такая, какой была давным‐давно, в гражданскую войну, когда еще
носила тяжелую косу, когда даже ей было не до книжек, когда ее светлые глаза темнели
от любви.
Все приготовил Иван, и уже нечего делать, не о чем заботиться. Остается ждать
телеграммы, бездейственно ждать!
И вот когда все готово, а свиданья нету, вдруг вялой стала перенапрягшаяся душа, и
захотелось оттянуть свидание‚ еще чего‐то дождаться, еще насладиться свободой и
одиночеством, хотя никакой свободы не было и одиночество ничего не несло, кроме
бессонницы. Просто знаешь, что семья есть и никуда не денется и будет с тобой до
скончания века, а что‐то уходит безвозвратно, и тяжелеешь душой.
И вспомнил Иван одну маленькую женщину в Новосибирске с такой безукоризненной
фигуркой, что тонкие ножки казались в меру полными, а маленькая грудь была высокой и
округлой. Над отчаянными глазами, над точеным носиком кудрявились светлые волосы, отливающие рыжиной.
Встречая Ивана в крайкоме, она командовала:
‐ Москалев, идемте обедать!
Звали ее Валентиной Афанасьевной, но Иван не мог называть ее по отчеству, слишком
тяжеловесно было для нее такое величание.
После поздних заседаний она, не спрашивая, а утверждая, говорила:
‹Москалев, вы проводите меня. Иван с ласковой иронией относился к ней, словно к
девчонке, играющей во взрослую. С ней легко было Ивану, не обремененному ни
страстью, ни обязательствами, ни усложненными отношениями.
У Вали была подруга Роза Порфирьевна, красивая женщина с темным пушком над
губами. Она работала в Крайздраве и обедать ходила тоже в крайкомовскую столовую.
Рядом с Валей она казалась громоздкой. Когда вечерами случалось бывать втроем, то
сначала провожали Розу Порфирьевну. Но однажды она, натянуто засмеявшись‚ потянула
Ивана за рукав в сторону Валиного дома.
‐ Переменим порядок следования?‐ высокомерно спросила Валя, ‐ Москалев, будьте
великодушны, разделите свою Щедрость.
Ивану было смешно, что две чужие женщины ревнуют его друг к другу, совсем забыв
о третьей, главной ‐ о жене. Он стоял и вежливо улыбался, чувствуя, что у него довольно
глупый вид.
‐Сегодня у вас особенно красивая улыбка,‐ сказала Валя и одна пошла вперед.
В тот вечер Иван шел вдвоем с Розой Порфирьевной; с этой женщиной не было
просто и легко, и нужны были душевные усилия, чтобы оградиться от наваждения...
...Иван с силой закрыл окно и сдвинул гардины, совсем отгораживаясь от всего. Он
морщился, раздеваясь, и размышлял о том, что все это кончится с приездом Лиды, и тут
же думал другое: а кончаться‐то нечему, искус он выдержал, но жизнь усложнилась, и
Роза словно подстерегает его в Новосибирске. И не от него зависит, чтобы это исчезло.
Прошло то молодое время, когда он сам яростно тянулся, когда под Сириусом обнимал
без спросу московскую учительницу, ожидая пощечины. Теперь к нему тянутся, его
уговаривают без слов, его безмолвно просят об объятиях...
Ночное одиночество рассеялось утром, когда, побритый и начищенный, Иван снова
проходил в череде делегатов под сводами Спасских ворот.