этакий петух был в партии! А Ильич указал такой путь, что основная масса крестьянства
разом повернула к советской власти, и теперь уже ничто не отвратит крестьян от нее. Да
на что ни взгляни ‐ всюду Ленин заложил такой фундамент, что отныне не найдется
вовеки ни империалистов, нм оппозиционеров, у которых достало бы сил поколебать этот
фундамент.
Ильича, Ильича бы увидеть на конференции! Вот вошел бы он в зал, присел бы с
листочком и карандашом на ступеньки трибуны, как сидел на ЛП Конгрессе Коминтерна, и от неистового облегчения задохнулись бы на миг сердца делегатов.
Последние годы в партии стали говорить: «Вожди». Не слишком ли много появилось
вождей, которые примеривают на себя Ленинское наследство? Оно им не по плечу, они
путаются в нем и спотыкаются во все стороны.
Правильно говорил Сталин на пятнадцатом съезде, что у нас на крутых поворотах
уже немало вождей выпало из тележки. Когда ‐ то выпал Плеханов, потом ‐ Алексинский
и Богданов, после революции с треском вывалился Троцкий, вслед за ним ‐ Зиновьев и
Каменев. Каждый из них лихорадил партию, пытался ее расколоть, истощал ее силы во
фракционности. И вот ‐ опять. Теперь вылетают вон из тележки Бухарин, Рыков и Томский.
Вчера, после доклада секретаря ЦК Молотова об объединенном пленуме ЦК и ЦКК.
стало ясно, что уже целый год эта тройка ведет возню в Политбюро и Коминтерне.
Бухарин тайно встречался с исключенным из партии Каменевым, чтобы создать блок для
изменения состава Политбюро и политики ВКП(б). Эта тройка пыталась противопоставить
профсоюзы ‐ партии и московскую организацию ‐ Центральному Комитету. Она связана с
правыми элементами в Коминтерне, а по отношению к кулаку солидаризировалась с
Фрункиным.
Когда это кончится? В партии нужен мир, чтобы вести войну с остатками капитализма
в СССР. В партии нужен мир, чтобы противостоять войне, которой грозит
капиталистическое окружение. Столько неохватимых дел! А тут цепляются за колеса, пихают палки, забрасывают грязью. Надо обрубить руки и разогнать мешающих. Надоело
дерганье партии, осточертели вываливающиеся вожди... Ясно, что правые рухнут. как
только будет выбита их социальная база‐кулачество. Но когда это будет, если даже
конференция еще не договорилась о методах ликвидации последнего эксплуататорского
класса? Как воссоздать на ленинских основах единство партии? Над этим, наверное, думает каждый большевик.
Когда‐то воронежский секретарь говорил, что партии нечего бояться фракционеров, ибо она права и сильна. Да! При Ленине их не боялись, при Ленине даже Троцкий не
пускался во все тяжкие, как отважился пуститься потом. А теперь в докладе Молотова
просквозил если и не страх, то какая‐то тень его, какая‐то обостренная обеспокоенность, будто секретарь ЦК обличал людей, которых сам побаивался...
Может быть, снова нужен одни вождь, как было при Ленине? Может быть, хорошо, что такой человек все более выявляется, что его рука все властнее ложится на руль партии
и страны?
Дальше этого не шли взметенные, растревоженные мысли...
Редкие встречающие засуетились и бросились в разные концы перрона. Иван
остался на месте, рассчитывая, что мягкий вагон остановится как раз напротив входа в
вокзал.
Вдали показался паровоз, увеличиваясь с каждым мгновением, оставляя позади
длинное и узкое, скошенное вбок, белое облако. Сотрясая перрон, выставив острую, конусообразную грудь, он промчался мимо. Промахали его красные шатуны.
Иван смотрел на приближающийся желтый вагон, единственный в сине‐зеленом
составе, и чувствовал, что сейчас останется позади целый отрезок жизни. В эти часы идет
заключительное заседание конференция, а завтра домой ‐ в Сибирь.
Иван не рассчитал остановки поезда, и когда подбежал к мягкому вагону, на перроне
уже стоял Вася, высоконький, худенький, побледневший от волнения, оглядывая людей
тоскующими глазами. Иван схватил сына и прижался жесткой щекой к его лицу. Он
бросился к Лиде, поцеловал ее и увидел за ее спиной мать. Обнимая материнские плечи, он с раскаянием подумал, что поцеловал жену слишком небрежно и коротко.
Но Лида и не заметила этого, она уже отвернулась от мужа, озираясь вокруг, и, сама
не замечая, говорила:
‐ Боже мой, неужели я в Москве? В Москве?
Елена Ивановна припала к сыну; он держал ее так, поглаживая ладонью платок на
голове, пока не увидел внизу Эльку, которая растопырила ручки, приподняла их в