сохраняется правыми оппортунистами. Уже после съезда разоблаченная группа Рютина
бывшего секретаря Краснопресненского райкома Москвы. Исключен из ЦК бывший
председатель Совнаркома РСФСР Сырцов за создание праволевацкого блока. Бухарин, Рыков, Томский сняты с постов за то, что не выполнили решений шестнадцатого съезда
об активной борьбе за генеральную линию партии.
И еще вспомнил Москалев, как во время съезда Сырцов созвал к себе на банкет всех
сибирских делегатов. Несколько лет назад он работал в Новосибирске и решил приветить
земляков. Он поднимал тост за социалистическое развитие Сибири (Москалев тоже
чокался с ним), а сам в это время уже плел заговор. Да, пора изолировать
оппортунистические элементы. Пора их сажать, как сажали троцкистов.
В суровое время едет Иван в Томск, в город, засоренный ссыльными троцкистами и
новоиспеченными оппозиционерами. Что же, он доведет борьбу за генеральную линию
партии, он сделает Томск цитаделью большевизма.
Возле вокзала улица Ленина была тихой и пустынной, деревянные домики прятались
за палисадниками и заснеженными ветвями тополей. Санки, занесясь на повороте, свернули к скромному зданию вокзала, где ждала Роза с двумя чемоданами и увязанной
в ремни постелью.
Часть пятая
ГОРОД НЕ ХОЧЕТ УМИРАТЬ
‐ Слыхал, у краевого партактива есть такое ходячее слово ‐ «Делается, как в Томске»?
‐ Слы‐ышал, грустно усмехнулся завагитпропом горкома Степан Николаевич Байков. ‐
Про нас еще и так говорят: «Аппендицитный город». Это потому, что мы сидим на ветке от
магистрали.
Они находились в кабинете Москалева.
Из окна второго этажа виднелась улица Ленина со старинными каменными
зданиями, каких не увидишь в Новосибирске. Вдоль тротуара выложенного плитками, морозно сверкали на солнце наметенные пирамиды снега.
От этого студеного блеска Москалев отошел в теплый сумрак и сел в резное кресло с
такой высокой спинкой, будто это был трон. Едва ли это кресло не переходило резкому, совдепу, горкому в наследство от томского губернатора.
Степан Николаевич сидел по другую сторону стола в низком кожаном кресле и курил
трубку. Иван не любил табачного запаха, но сочувствовал курящим и никогда не
испытывал их терпения. Тем более, что трубка шла Байкову.
Он был низенький, основательный, с крутым ироническим лицом. Слушая
собеседника, он вытягивал плоско сжатые губы, и они в таком виде выразительно
передавали то согласие, то сомнение, то насмешку или раздумье. Когда он смеялся, губы
тоже не размыкались, а одновременно и растягивались и выпячивались, и звуки были
похожи на те, которые издает младенец. пуская бульбы: пфф‐пфф! Круглые щеки
поджимали набрякшие нижние веки, и маленькие глаза лукаво жмурились.
‐ У нас надо чистить и чистить‚ ‐ сказал он. ‐ Околачивался тут Карл Радек ЦК
отправил его на время подальше от Москвы: без права печататься, но лекции читать
разрешили. ‐ Байков многозначительно вытянул сплющенные губы, потом разжал их, чтобы вставить трубку, и продолжал, поглядывая из‐за дыма: ‐ Свой душок он оставил
здесь? Конечно! Перед отъездом он разоткровенничался. Оказывается, один возчик ‐
лишенец за участие в ‚ антисоветском восстании, окрестьянившийся эсер‚ ‐ привез ему
письмо от оппозиционеров из Нарыма. Радек спросил, почему он, эсер, антисоветчик, возит письма от оппозиционеров, которые называют себя коммунистами. А возчик и
отвечает: «Ну, чего там, ведь вы и мы одинаково страдаем и одинаково хотим
демократии… Пфф‐пфф‐пфф!.. А? Как? Одинаково хотим, демократии!… Россию чистят от
всяких элементов, а в Сибирь их пихают! Да не в Новосибирск, а куда поаппендицитней ‐
в Томск, Нарым, Колпашево. А мы тут расхлебывай.
‐То есть что такое ‐ расхлебывай? ‐ недовольно сказал Иван. ‐ Это как раз и значит, что мы с тобой не аппендицит, а находимся на важнейшем участке политической борьбы.
Здесь большевики вдвое должны быть сплоченней и бдительней, чем в других местах.
‐ Послушай! ‐ воскликнул Байков. ‐ Ты отлично сформулировал задачу, на которой
можно поднимать активность коммунистов! Это уже я тебе говорю, как специалист по
агитации.
Иван посмотрел с подозрением, не раскланивается ли агитпроп перед новым
начальством? Но на лице Степана Николаевича скорей можно было прочесть иронию, чем подхалимство.