надежное место, испуганно выглянул из открывшейся дверцы. – Ведь снова застрянешь, а
я лазай взад‐вперед. Нет, чтоб завязнуть в сосняке, там хоть воздух‐то какой! Ты бы
буксовал, а я надышался всласть.
Миша улыбнулся и захлопнул дверцу. Странно было видеть как щегольская темно‐
оранжевая машина, заляпанная грязью, переваливаясь, ползет по черной дороге, между
хилыми осиновыми стволами, и за нею вскипает мутный вал.
«Что буржуазия? – тепло подумал Иван о «Бьюике», отступаясь в ямины, скрытые
водой. – Не по силенкам наши колхозные пути?».
Не на таких пассажиров рассчитывали японцы или американцы, черт их знает – кто.
Недаром в «Бьюике» кабина шофера отделяется от заднего сиденья раздвигающимся
стеклом, а в подлокотнике вмонтировано гнездо, где лежит телефонная трубка. Это
чтобы, отгородившись от шофера, давать ему приказания. Телефон не работал, и его не
налаживали за ненадобностью.
Свои, свои автомобили нужны, демократические, вездеходные. Да и дороги
настоящие необходимы. Нищая, моя страна, когда же ты разживешься хоть немного?!
Так рывками добрались до речушки, за которой на взлобке чернели избы среди
белых берез, уже погруженные в вечернюю тень. Миша остановил «Бьюик» и оба, не
сговариваясь, вышли. Иван стал мыть сапоги и очищать плащ, а Миша взялся за машину, достав из‐под сиденья ведро.
Когда Иван бывал в деревне, на него всегда веяло ощущением детства. Этот первый
вдох спозаранку чистейшего прохладного воздуха, словно глоток свежего, со льда, молока, это неторопкое шевеление проснувшейся деревни – бряканье ведра, мягкое
громыхание телеги, тоненький сдвоенный звяк молота в кузнице… И не поймешь далеко
ли, близко ли эти звуки, разделенные медлительными паузами тишины…
Так чужеродно затарахтел вдруг за избой мотор «Бьюика», что Иван поморщился от
неожиданности и пошел разводить низкие жердяные створы ворот, чтобы выпустить
Мишу со двора. Пусть привыкнет помаленьку деревня к реву моторов, к запахам бензина.
В районных МТС есть уже десяток американских «Фордзонов», в совхозах – три
запорожских комбайна «Коммунар», уже наберется по району, вместе с городом, штук
пятнадцать грузовиков «АМО» и «Фордов».
От избы, где ночевали, до сельсовета ехали по разбитой дороге, прижимаясь к
самым завалинкам, мимо босоногих ребятишек, сбегавшихся навстречу, мимо старух в
сапогах, глядящих из‐за прясла на диковинную машину.
Воронежские деревни выглядели поприветливее. Там как‐то прятали нищету – за
побеленным фасадом, за вишневым садиком. А здесь бедность выставлена напоказ, даже
дощатые крыши стоят черные, перепрелые, не сменяемые много лет. Но зато в ЦЧО и
посейчас ходят в лаптях, а здесь или босиком, или уж в сапогах. Другой обувки не видно.
Председатель сельсовета Цехминистрюк ожидал на крыльце. Рослый и медлительный
с гладко выбритым лицом, он сердито поглядывал то на стоявшую рядом женщину, то на
автомобиль.
Москалев наблюдал в ветровое стекло эту подплывающую картину. Цехминистрюк
дернул головой, и женщина сбежала с крыльца, со злостью посмотрев на «Бьюик». От ее
широкого шага длинная юбка неистово забилась вокруг грязных тупых сапог.
Иван поспешил выйти и крикнул:
‐ Постойте, женщина! Одна не дотолковалась, так, может, вместе дотолкуемся?
Цехминистрюк спустился с крыльца, пытаясь изобразить почтительность, пригнуть
свою видную фигуру, но у него не получилось – грудь по прежнему выдавалась вперед, как на строевом смотру.
‐ Так в чем дело‐то? – спросил Иван, смотря ему бледно‐голубые добродушные
глаза.
женщина стояла рядом, нахмуренная и решительная, на темном, худом лице ее
обозначались тонкие морщинки. Вязаный платок покрывал голову и накрест перетягивал
грудь, сквозь его прорехи чернела кофта.
‐ Мы тут разнарядку ввели по госзайму: с колхозной семьи – сорок рублей, с
единоличной – двадцать, ‐ стал объяснять Цехминистрюк глуховатым баском. – А у ней, у
Лампии этой, семья большая, мужик помер. Тяжело, конечно. Однако постановление
сельсовета есть постановление, и колхозники обязаны быть примером.
Иван повел взглядом на женщину и заметил вроде бы подрагивание губ, вроде
слеза скопилась под опущенными ресницами. Он через силу улыбнулся:
‐ Что за имя у тебя, вдова? Не слыхал я такого.
‐ Лимпиада меня звать‐то, ‐ сказала женщина, раскидывая действительно влажные
глаза. ‐ А на деревне Лампеей кличут.
‐ Это почему сельсовет установил льготы единоличникам? – спросил Иван, с