неприязнью подумав о том, что этого солдата не прошибёшь слезами.
‐ Середняки у нас главным образом, ‐ сказал Цехминистрюк. ‐ А с ними сами знаете…
Политика партии.
‐ Отстаёшь, председатель. Середняк уже не является центральной фигурой деревни, сейчас центральной фигурой является колхозник‐ударник. Это вбей и себе, и всем другим
покрепче. А ты Олимпиада, не ударница?
‐ Не записывалась. Работаю наравне с мужиками. Они на плугах, а я сею.
‐ Как норму выполняешь?
‐ Не спрашивала. Трудодни бригадир пишет мужикам побольше, женщинам
поменьше. Мы так и договорились, когда сошлись в колхоз.
‐ Но по‐разному и те и другие могут работать. Надо, чтоб заработок соответствовал
тому, как человек работает.
Цехминистрюк с благодарностью посматривал на Олимпиаду, которая возражала
Москалёву:
‐ Ежлив каждого по отдельности начнут учитывать, тогда зачем в и артель сходились?
Работали бы по одноличниками, сами по себе.
Иван и злился на эту замученную, темную женщину и жалел ее, вернее ‐ И злился ‐ то
от жалости. Ведь она бессознательно занимается кулацкой агитацией. Это что же такое?!
Бедность, отсутствие личного достатка возвела в принцип. Мается и думает, что так и
надо, что это и есть колхоз, И только просит о послаблении, когда уж становится
невмоготу.
Да и как ей мечтать о другой жизни, если любое богатство было от века только
враждебным? Как ей постичь после этого, что будет социалистическое богатство побогаче
кулацкого?
‐ Если тебе будут платить ровно с мужчиной, лучше тебе будет или хуже? сердито
спросил Иван.
‐ Дык лучше, конечно.
‐ Ведь у нас единственная задача, чтобы тебе‚ лучше было, дорогая моя! Лучше, а не
хуже. Понимаешь ты это или нет?
‐ Уж так обо мне и забота, ‐ застенчиво улыбнулась она, и за этой улыбкой, блеснувшей крепкими зубами, за тонкими морщинками на жесткой коже протянула вдруг
девушка, миловидная и робко кокетливая, не избалованная за всю свою жизнь ни
любовью, ни вниманием, ни лаской.
И захотелось Ивану что‐то немедленно сделать для ее счастья и что он мог сделать, кроме того, как дальним путем партийных мер хоть немного приблизить его ‐ такое еще
не близкое счастье?!
Цехминистрюк с достоинством сидел на заднем сиденье «Бьюика», ничего не
рассматривая, ничему не удивлялся и, облокотившись на спинку переднего сиденья, между раздвинутыми стеклами, поддакивал Москалеву.
А тот говорил:
‐ Собирайте сельсовет и принимайте два срочных решения: установление льгот
колхозникам по госзайму по сравнению с единоличниками‚ и ‐ равная оплата по
трудодням женщинам с мужчинами. Вы мне не искажайте политику партии. Вы тут
поставлены проводить ее, а не извращать. Ему очень хотелось снять Цехминистрюка с
работы, но он вспомнил насмешливые слова Байкова о большой номенклатуре для
снятия и урезонил себя. Да и кем заменить? С бухты‐барахты посадишь еще похуже.
Поездка в автомобиле, с глазу на глаз с секретарем горкома, все‐таки подействовала
на Цехминистрюка: его потянуло на откровенность.
Вот вы говорите: срочные постановления, нажимать на единоличников. Колхозники, однако, быстрее выполняют возложенные на них задания. Возись с единоличниками, с
каждым в отдельности. А тут пришел в правление, сказал пару горячих слов, и вопрос
исчерпан. Для чего и колхозы создавали.
‐ Ох ты! ‐ от неожиданности воскликнул Иван. И тебя тянет руководить сплошняком?
Ну и ну! А от нас, небось, требуете конкретной помощи? Вопрос исчерпан, говоришь? А
колхозница Олимпиада? Колхозы создавали для нее, а не для твоего общего
руководства.
На полевом стане, под могучей сосной, в одиночестве раскинувшей высокую крону, стояли шалаш, стол на перекрещенных ножках и телега с бочкой. Прямо от стана шло
черное пробороненное поле, вдалеке огражденное лесом. Поближе к лесу вышагивали
за лошадьми плугари.
Иван прихватил со стола мятую бумажку и прочитал: «Подтянитесь насчет порядка в
бригаде. Изжить толкающихся на полевом стане. Выехал человек горкома.
Цехминистрюк».
Москалев расхохотался, безнадежно махая руками:
‐ Ну тебя к чертовой бабушке с твоим общим руководством!
Два дня он метался по полям трех колхозов и одной единоличной деревни
Березовореченского сельсовета. Чудес повидал много. Из пятнадцати коммунистов ни
один не работал в поле. Председатель сельсовета, два председателя колхоза, три
учителя‐это еще куда ни шло. Но коммунистами были секретарь сельсовета (он же