Ему становилось грустно и как то стесненно, когда во двор въезжал на черном
«Форде»
отец Борьки Сахно и шел к подъезду, в желтом кожаном пальто с меховым
воротником, в белых бурках. Отчаянный Борька, румяный и голубоглазый, как девчонка, становился на мгновение солидным и поднимал руку Отец с молчаливой улыбкой тоже
приветствовал его поднятой рукой.
Почти каждый день наблюдал Вася это, а своего отца видел даже не каждый месяц.
Папа всегда неожиданно появлялся из туннеля, в своей рыжей меховой куртке и круглой
шапке, и Вася с криком бросался к нему и потом на каждом слове повторял «папа», чтобы
слыша
ли все ребята.
‐ Пойдем, погуляем,‐ говорил папа и уводил Васю со двора; домой он не заходил и, посматривая на часы, виновато объяснял: ‐ Понимаешь, некогда.
Он расспрашивал о бабушке и Эльке, и Вася удивлялся:
‐ А о маме почему не спрашиваешь?
‐ Я видел маму в крайкоме‚‐ отвечал он.
Однажды папа, как всегда, застал Васю во дворе и
спросил:
‐ Кто дома?
‐ Бабушка и Элька. А мама в командировку уехала.
‐ Хорошо, что все дома, ‐ сказал папа и пошел с Васей к подъезду.
Бабушка кинулась к нему, заплакала, но тут же заворчала: И бессовестный же ты, Ванька. Все некогда старуху‐мать навестить. Всю жизнь ему
некоща. Когда нас к себе заберешь?
‐ Летом, летом,— объяснял папа, и краснел, и был
очень смущенный.
Вася улыбался и сочувственно думал: «Вот ведь взрослый, а все равно— сын, и тоже
перед своей мамой как мальчишка».
Папа раскрыл чемоданчик, который принес с собой, и всем роздал подарки: Эльке ‐
нарядное платье, бабушке ‐ материал на кофту и юбку, а Васе—роскошный костюм для
школы: гимнастерку военного цвета, синие галифе и хромовые сапоги.
Потом сидели и пили чай с печеньем и конфетами которые тоже принес папа. В свою
комнату он и не заглянул, все был в детской да в кухне. Под конец Вася
примолк, ему стало тоскливо от того, что папа скоро уйдет надолго, а потом приедет
мама, и так и будут они тут поодиночке. А уж как давно он не видел их вместе!..
После встреч с папой Вася снова чувствовал себя во дворе полноправно, а потом
проходили дни, и он сталкивался близко опять только с чужими отцами
У тощего и нервного Левки Кузнецова отец был сутулый, сумрачный, ребята его
побаивались. Казалось, что вместо губ у него только и есть, что толстые усы: они
не продольно протягивались над губой, а были начесаны на рот.
Но когда Левка затащил Васю к себе, этот человек, вызывающий робость, узнав, что
перед ним Москалев, улыбнулся, и в седоватых зарослях усов зарозовела нижняя губа:
‐ То‐то я гляжу, такой же носатый, как отец! Ну, Левушка, веди, веди гостя, скоро чай
пить станем.
Он взял Васю за плечи и поставил лицом к комнате.
‐ Папа, покажи ему свои кандалы,‐ сзади сказал Лева.
Вася и раньше знал, что Максим Максимович Кузнецов сидел в царских тюрьмах. Но
теперь он увидел настоящие кандалы: потемневшую от времени короткую цепь с
разинутыми пастями наручников.
‐ Еще в первую революцию, в пятом году, сбили их с меня восставшие рабочие; замочки с тех пор и повреждены ‐ не защелкиваются. Сбили их с меня и сказали: схорони‐ка на память.
‐ Музей давно их просит, а он не отдает, ‐ с гордостью сказал Левка.
Максим Максимович продолжал свое:
‐ Из каторжной тюрьмы, помню, нас на руках несли. Поверх голов Далеко видно, и
сердце замирает: сила могутная поднялась! Потом мы поняли, что поднялась еще не вся
наша сила. Вот в семнадцатом ‐ там да! И замечаете ли вы, парни, что сила наша растет
да растет? Скоро и вы свои силенки подкинете.
Вася украдкой посматривал на волосатые руки, которые когда‐то были схвачены
железными пастями...
Ему вроде бы никто и не говорил особых слов о непобедимости революции, но он
всегда чувствует нашу непобедимость, даже когда и не думает об этом. Это живее с
незапамятных времен, может быть с фотографии Ленина, оттиснутой на железе, с
рассказа в «Мурзилке» о том, как рабочие на броневиках разгромили юнкеров, захвативших типографию, и выпустили газету с призывом бить буржуев. Тогда
разгромили, еще до советской власти. А теперь‐то и совсем ‐ что уж говорить!
После чая, когда Вася пошел одеваться, Кузнецов
потрепал его по макушке, вызвав: памяти смутный образ Шенфельда из Воронежа, и
спросил:
‐ Отца давно видел?
Васе почудилось, что его жалеют, и он угрюмо ответил:
‐ Давно.
Во дворе превращалась в игру каждая просмотренная кинокартина или прочитанная