Ему ‐ было стыдно, что поймали его на утайке, вроде бы нечаянной, но учительница
уж наверняка поняла, что не случайная; а ведь ему просто тошно в какой уже
раз объяснять, что да почему.
На другой день Соня негромко сказала учительнице:
‐ Пала говорит, что в Томске действительно естьМоскалев.
Анастасия Александровна посмотрела на Соню неприятным взглядом:
‐ Я знаю это ‐ вчера слышала от самого Васи.
Вася был благодарен Соне за подтверждение и не
понял, почему сердито ответила учительница, дома он сказал матери.
‐ Когда мы, в конце концов. поедем в Томск? Мне все это осточертело!
‐ Не смей грубить! ‐ сказала мама, и голос ее дрогнул, и Вася приготовился
выслушать горькие слова, но мама сказала:
‐ Спроси у отца. А меня об этом не спрашивай. Слышишь? Не спрашивай меня об
этом.
...Ничего не осталось у Лиды к бывшему мужу, кроме холодной, сухой ненависти.
При напоминания о нем это чувство вспыхивало коротким пламенем, словно спичка в
кромешной тьме, зажженная перед самым лицом: она не обжигает, а ослепляет глаза, и
долго потом еще мельтешат светлые пятна, постепенно тускнея и угасая.
В первые недели после побега Москалева Лида, проходя по двору, боялась увидеть в
глазах встречных знакомых жалость, услышать бестактный вопрос. Она видела только
далекую цель, до которой надо было как можно скорее добраться ‐ бурую дверь своего
подъезда в самом углу двора, и если Вася, бегая по двору, окликал ее, она не
поворачивала головы и лишь мелко махала ему рукой.
Нет, она знала, что от измены Москалева ни на йоту не стала хуже как коммунистка, что ни в чем не изменялось к ней отношение товарищей. Но проклятое бабье полосовало
душу. Она знала, что теперь до самой смерти век вековать одной.
Ей тяжело было с мужем, но она вовсе не собиралась порывать с ним. Порой
становилось горько, что и во втором замужестве так коротко было счастье, что опять лишь
неуловимым идеалом брезжут где‐то и любовь, и прозрачная ясность отношений. Но
нельзя же без конца переплачивать свою жизнь, ведь совсем не главное, как сложилась
твоя судьба, была бы семья у детей, а остальное касается только тебя; все равно не
личной жизни отдается вся энергия, какая есть в душе... А вот муж и здесь махнул
топором, не взглянув на летящие щепки...
Нет, она не жалела себя, она лишь стыдилась и возмущалась, что ее жалеют другие.
А она жалела детей. Вся жалость ‐ и та, которая должна была быть к самой себе,‐ вся ушла
на них. В эти годы без отца они как раз пошли учиться и похудели, побледнели—от
старания, да и от небогатой еды.
Когда жили вместе, оба приносили зарплату, и хоть у Ивана она была немного
побольше, Лида чувствовала себя вполне самостоятельной. А теперь вдруг увидела свою
зависимость. Москалев каждый месяц молча присылал деньги, но все равно их стало
меньше, и Лида не имела возможности отказаться от них. Даже развалившуюся семью
рубли, рубли продолжают скреплять унизительной цепью зависимости.
Когда же наша борьба и наше невероятное напряжение приведут к такому времени, когда быт каждого будет зависеть только от богатства родной страны, а не от личной
обеспеченности связанного с тобой человека? Это тоже есть у нас в Идеале, как и многое
другое. И если за что любила Лида свою трудную эпоху, так за то, что она устремлено шла
к далеким идеалам, заменив это старомодное слово решительным словом «цели».
Лида хотела бы отречься от фамилии мужа, но даже этого не в силах сделать. Надо
подавать заявления, менять документы, ходить, объясняться, терзать себя по мелочам.
Ах, не все ли равно, под какой фамилией жить лишь бы оставаться самой собой!
Сколько тягостных и ненужных проблем встало вдруг перед ней! Она ничего не
сказала детям об измене отца, она боится ранить их неокрепшие души. Поэтому и не
разрешает им поехать в Томск, на дачу, куда Москалев зовет их каждое лето. Но надо
соглашаться и с этим. Пусть лучше узнают неминуемую правду, чем без дачи, которой у
нее нет, еще дойдут до туберкулеза в этом душном городе.
Со временем притупились переживания первых месяцев, только обостренная
жалость к детям так и осталась. С этих пор вошло в привычку приносить им гостинцы с
каждой конференции или заседания, где буфеты были побогаче обычного магазина
распределителя.
Она была счастлива, когда дети выбегали навстречу из темной комнаты в ночных
рубашонках, пахнущие дремотным теплом постели.
‐ Почему не спите? ‐ притворно удивлялась она, ‐ Не надо подходить ко мне, я