прошептал что‐то на ухо Сенку. Тот независимо кивнул, слегка покраснев, посидел еще
минутку и, неторопливо вышагивая, прошел через весь кабинет к дверям, возле которых
навсегда и облюбовал себе место на стуле.
Свою утомленную манеру он ни разу не употребил только по отношению к Лиде.
Встречая ее, он сгибался в пояснице и, нависая долговязой фигурой, признательно жал ей
руку, как вождю, приведшему его к подвигу. Лида только улыбалась.
«Правда» все чаще писала в передовицах о работе очагов культуры, о быте, о
предприятиях народного питания.
После очередной передовицы в «Правде» на летучках вставал ясноглазый Ворюгин и
говорил:
‐ Не знаю, товарищи, как вы думаете, а я считаю, что нам пора стукнуть по
нарпитовцам.
Петр Ильич Хитаров, раздобревший в последнее время, хотя и не утративший ни
стройности фигуры, ни четкости бесшумной походки, восклицал:
‐ Молодец, Ворюгин! За что ценю ‐ так это за прозорливость.
Все усмехались неприкрыто, потому что больно уж неприкрыто Ворюгин предлагал с
видом первооткрывателя то, что прочитал за завтраком в Центральном органе партии.
Впрочем, в конце летучки Хитаров говорил редактору:
‐ Надо учесть предложение Ворюгина.
Лиде очень не хотелось, чтобы о ее семейных неладах знали в редакции, но
однажды Ворюгин крикнул, разминувшись в коридоре: ‐ Как, Москалева, быт не
заедает?
‐ Скорее уж ты меня заедаешь, ‐ отшутилась она, а потом успокаивала себя: должно
быть, Ворюгин брякнул просто так, вычитав что‐то о проблемах быта.
Один раз Хитаров теплее обычного пожал ей руку и с уважительным сочувствием
коротко взглянул в глаза. И если он это сделал даже потому, что узнал, то все равно это не
было бестактно.
В эти годы она полюбила бродить по городу и словно с глазу на глаз оставалась с
Новосибирском, все приглядывалась к нему.
Его широкие улицы, застроенные в большинстве таежными бревенчатыми домами, словно сразу были рассчитаны на проспекты. Они шли насквозь, без изгибов
и закоулков, от Оби до Заельцовского бора и от вокзала
до Каменки, и делили город на маленькие прямоугольные кварталы. На этих улицах
не во что было упереться ветрам, которые свистели почти каждый день.
Городу было сорок лет, всего лишь на год он был старше Лиды. Отродясь он не знал
ни замшелых крепостей, ни древних колоколен, он прожил в девятнадцатом веке только
шесть лет.
Самым старым каменным Зданием был торговый корпус на Красном проспекте, построенный в 1910 году. Длинный и кряжистый, с натужливым купеческим размахом, он
был карикатурным подобием московских торговых рядов на Красной площади. Это
двадцатитрехлетнее здание выглядело ужасно древним перед конструктивистскими
коробками Доходного дома и Госбанка, перед прямолинейным профилем Дома Ленина.
Город не лез ввысь, силуэт его был приземист и монотонен. Он раздавался вширь на
сибирских просторах. Только за первую пятилетку он шагнул на левый берег
Оби, сметая корпусами «Сибкомбайна» деревню Кривощеково; он рванулся на
восток, и загородная станция Ельцовка оказалась в центре нового соцгорода, он вторгся в
Заельцовский бор и потеснил его крупнейшим в Сибири мясокомбинатом, получив за это
звание «Сибирского Чикаго»; на реке Иня вырос Первомайский район, возле новой
станции Эйхе, которую называли «воротами в Кузбасс».
Город, как богатырь, притягивал железнодорожными линиями к себе всю Западную
Сибирь.
Лида изумилась, узнав имя основателя города. Это был путейский инженер и
писатель, автор любимых с юности книг «Детство Тёмы» и «Гимназисты» ‐ Николай
Георгиевич Гарин‐Михайловский.
Когда он вел Транссибирскую магистраль, колыванские купцы совали богатые
взятки, лишь бы он проложил линию через Обь возле Колывани. Но он, как некий
император, стал на пустынном устье Каменки ‐ здесь будет город заложён! И стало по
сему. И это не было гонором ненавистника купцовских взяток или поэтической прихотью
писателя. Просто был бескорыстный и точный инженерный расчет. Недаром речушка
называлась Каменкой: по низменным и топким обским берегам тут нашлось едва ли не
единственное место с каменным основанием, о которое и оперлись навечно устои
железнодорожного моста.
Но город не думал о своем основателе, он был слишком молод, чтобы копаться в
родословной и уважать старину. Единственное, что берег он в памяти ‐ борьбу с
колчаковщиной. Это узнала Лида, когда отыскала, наконец, в Новосибирске тихий, покойный уголок.