Это было в первые месяцы одиночества. Мартовский снег стаял с деревьев и крыш, но опять начались морозы. Тротуары покрылись гололедью, от сверкания солнца было
еще холодней. Тучи и туманы хоть немного кутали город, а теперь он стоял совсем голый
под высоким зеленоватым небом.
В выходной день Лида решила все же подышать свежим воздухом, хотя и не
рискнула в такой холод взять с собой детей. Она шла вверх по Проспекту, навстречу
северному ветру, который струйками гнал по зеркалу гололеди белую пыль. Она подняла
шарф до самых
глаз, сцепила руки в старой муфте и семенила, чтобы не поскользнуться.
Снаружи у нее были только глаза да частица лба, но ветер жег и этот кусочек тела.
так что болело надбровье. И вспоминалась дорога в Батраках, которая плыла и плыла
навстречу и уносила назад, и каждый укол снежинок отдавался в висках. И вспомнилось
солнечное небо в Москве, такое теплое и тихое, когда Москалев встречал всех на
Павелецком вокзале и поцеловал ее небрежно, точно мимоходом задев губами.
Там, в прошлом, черточка за черточкой, складывалась ее теперешняя судьба, Так и
все, наверное, живут ‐ сразу В трех измерениях: В прошлом‚ в настоящем и в будущем.
Каждый день что‐нибудь да вспоминается, и не потому, что больше нечем заняться, а
потому, что повсюду натыкаешься на связи с прошлым, каждый день думаешь о завтра, и
не потому, что плохо сегодня, но потому, что все, что ни делается сейчас, рассчитано на
завтрашний день. Разве что, когда ешь да спишь, полностью находишься в настоящем.
Человек живет больше прошлым и будущим. Настоящее ‐ лишь стык двух
других измерений, и такое оно короткое и текучее, каждое мгновение оно возникает
из будущего и тут же уходит в прошлое.
Лида закрывала глаза от ветра, и натыкалась на торопливых прохожих, клаксоны
автомобилей раздражающе прорывались в уши и усиливали сумятицу ветра людской
торопливости. И скульптура рабочего у окончания бульвара посверкивала от снежинок, взметаемых с нее ветром. Рабочий с засученными рукавами один неподвижно стоял
среди этой сумятицы и поднимал руку с молотом.
Дойдя до широких ступеней Дома Ленина, Лида остановилась. Колонн у Дома не
было, но казалось, что весь он составлен из колонн: ни карнизов, ни лепки ‐ только
массивные параллелепипеды, устремленные ввысь, да увенчивающий их ступенчатый
фронтон, который повторяет силуэт Мавзолея. На фронтоне выбита надпись: «Ленин
умер, но дело его живет». Лиде всегда казалось, что в стиле этого дома ‐ возвышенном, строгом и прямолинейном ‐ воплотилась эпоха революции.
Дом Ленина построен самим народом. В двадцать четвертом году в кассах всех
новосибирских магазинов продавались «кирпичики», каждый стоимостью в настоящий
кирпич, и на эти народные деньги возведен памятник Ильичу ‐ не монумент, а здание
которое полезно людям, в котором кипит общественная жизнь.
Она повернула обратно, по решила хоть раз взглянуть, что же находится позади
Дома Ленина, за некрасивым деревянным забором, притулившимся сбоку. Она вошла в
калитку и по обледенелой дорожке пошла вдоль глухой боковой стены.
Здесь было запущено и тихо. Ветер остался на улице, и жидкие деревья не гнулись, а
лишь трепетали, поблескивая ледком на ветках. Лида дошла до конца стены, повернула
налево и невольно отступила на шаг.
Из прямоугольной площадки вырастала корявая скала. она раздалась на вершине, пошла глубокими трещинами. Из скалы поднималась обнаженная рука, напрягшаяся
буграми мускулов. Эта рука расколола скалу, высвободилась из ее глубин и подняла
факел, каменное пламя которого, зажженное, может быть, еще в подземельной тьме, теперь рвалось по ветру.
Лида замедленно взошла по ступенькам и у подножия скалы прочитала на
мемориальной доске, что здесь похоронено 104 революционера, расстрелянных
колчаковцами.
Памятник был серый и шероховатый, он был вылит просто из бетона, из бедного
материала пролетарского искусства первых лет революции. Поэтому он потрясал
еще сильнее. Это был великий революционный памятник, такого
потрясающего лаконизма Лида еще не встречала. С той поры скверик у Дома Ленина
стал любимым местом ее прогулок.
Сюда она прибежала и в январский вечер 1934 года, прямо с краевой партийной
конференции, о которой готовила в газету отчет. Она ходила по дальним дорожкам и
сквозь сплетение жидких ветвей видела в полутьме мягкий абрис руки, слабо
подсвеченной лампой на столбе, и вспоминала свои мысли о трех измерениях.
Сегодня в монотонном гуде толпы делегатов, забивших все проходы фойе, выделился знакомый голос и произнес у самого уха: