‐ Можно тебя на минутку?
Она резко обернулась и увидела маленькие черные глаза и заострившиеся скулы. От
гнева запершило в горле, она шепотом спросила, заботясь о том, чтобы шепот не пропал в
гуде, но чтобы и слышен был только одному человеку:
‐ В чем дело?.. Что тебе нужно еще?.. Ах, да! Единственное, что я тебе еще должна—
это твоя фамилия... Но... оставь меня в покое. Я не буду возиться с этим, не хочу
рассказывать во всяких инстанциях, что столько лет жила с эгоистом и трусом!
Пока она, почти спокойно, бросала эти слова, Москалев, прикусив скривленную губу, искоса поглядывал по сторонам, принимая плечом толчки густо двигающихся в фойе
людей. Бросив последнее слово, она пошла прочь.
Она пробилась в свободный угол и привалилась грудью к подоконнику. На улице
падал снег, ветер косо заносил его в сторону окна, и на черное стекло бесшумно
налеплялись и налеплялись снежинки. Лида прижалась лбом к прохладному стеклу, закрыла глаза.
И услышала за спиной прежний голос, и еще не разобрав интонации, выпрямилась, готовясь оборвать этот ненавистный и, конечно уж, накаленный ненавистью
голос. Но она услышала слово, произнесенное почти растроганно:
‐ Спасибо.
Она опустила напрягшиеся плечи.
‐ Спасибо. Я ведь и не о том. Я умоляю тебя разрешить детям приехать ко мне на
лето. Умоляю, слышишь? И еще прошу ‐ скажи Васе, пусть приведет бабушку в
двенадцатый номер гостиницы Советов.
Как трудно далось ему слово: «Умоляю!..» Когда Лида обернулась, его уже не было.
Потом она ходила по скрипучим дорожкам, сереющим в темноте между белыми
сугробами и черным кустарником.
Два большевика, люди одной любви к общему делу и одной вражды к врагам! Их
общему прошлому поставлен этот памятник, зовущий в общее будущее. И она ощущает, что из будущего приходят и приходят минуты, а ненависть не убывает, ненависть остается
с нею.
...Иван отошел от Лиды, испытывая благодарность. Это чувство возникло еще вчера, когда его встретил председатель партколлегии и баском сказал, раздувая усы:
‐ Послушай‐ка, Москалев! Твоих семейных дел я не знаю, никаких заявлений не
получал. Но сын по тебе, скучает. Неладно.
А Иван и сам знал, что неладно, и какой уже год старался так и сяк восстановить
контакты с ребятишками, в каждый свой приезд шел к прежнему своему дому, пробирался по темному туннелю, чтобы свидеться с собственными детьми. Он хотел бы
увезти их в Томск, пускай только на лето, но не решался поговорить с Лидой, зная, что
нарвется на неприятность, больше ничего.
Краткие слова Кузнецова были, может быть, последним толчком, который бросил
его, как в прорубь, в разговор с Лидой. Любой неприятности ждал от нее Иван, но только
не
такой ненависти. Неспокойный и рассеянный, пробирался он в толпе, сам не зная
куда, пока не столкнулся с маленьким человеком, у которого была молодая, легкая
фигура и не
соответствующее ей дряблое, морщинистое лицо. Иван бы не обратил внимания на
этого человека, если бы не почувствовал его взгляда. Он не запомнил лица, но глаза, ненавидящие и мстительные, так и влипли в память, как влипает в скулу удар кулака, Очнувшись, он увидел рядом знакомого и спросил:
‐ Кто это…прошел сейчас? Вон, вон ‐ маленький, спина видна в сером пиджаке.
‐А‐а! сказал знакомый.‐ Ковязин, инспектор сельхозотдела Крайисполкома. Иван
тотчас вспомнил Кожуриху и протянутую для пожатия сухую руку Ковязина, так и
повисшую в воздухе.
‐ Послушай, так ведь его с работы снимали и даже сажали.
‐ Ну‐у, вспомнил! Его за перегибы снимали. А у кого их тогда не было? Это же
перегиб, а не уклонизм.
Ивану казалось, что идет он себе по залу и только в душе чувствует какое‐то
изумление. А на самом деле он шел, выпятив нижнюю губу, и удрученно покачивал
головой, вызывая улыбки окружающих.
Встреча с Ковязиным вызвала в памяти еще и Боброва. А Отландеров? А все, кого
поисключал из партии за головотяпство, хвостизм, бесхозяйственность, бытовое
разложение? Все они вольготно ходят по земле, и все они запомнили Москалева.
Иван с тоскою думал о том, что Лидия, вероятнее всего, ничего не скажет Васе. Но на
следующий вечер дежурная по этажу передала записку: «Папа, мы были у тебя, но тебя
не было. Придем завтра в пять. Жди обязательно. Вася».
Почерк был корявый, не старательный, но зато довольно твердый, мужской. Свою
записку сын написал совсем недавно, вот на этом самом месте еще не развеялся след от