его присутствия. Ох, как редко слышал Иван, что ему говорят ‐ «Папа!»
‐ Какой паренек‐то был? ‐ не удержался он.
‐ Ваш паренек,‐ сказала дежурная.‐ Сразу видать: и по носу, и по глазам. Такой
высоконький‚ худенький.
‐ Спасибо, спасибо вам, дорогая.
И вот уже все позади. И Новосибирск остался за последним вагоном поезда. На XVII съезд партии Иван поехал за три дня раньше всей западно‐сибирской делегации, и не
один поехал, а с родной матерью Еленой Ивановной.
Мать оглоушила его неожиданностью, почище Лиды. Он покорно молчал, когда она
обругала его сукиным сыном, нимало не смущаясь тем, что это ругательство обидней
скорей для нее, чем для сына. Он принял как должное, когда она не на шутку дернула его
за кудерь, свесившийся на лоб. Но он насторожился, когда она сказала, вытирая глаза:
‐ Лидия женщина самостоятельная, не пропадеть. А мне унучат жалко. Ты их как
теперича, бросишь или к своей мамзеле повезешь?
‐ С тобой, с тобой ко мне поедут,‐ усиленно артикулировал Иван, поясняя слова
разными жестами.
Мать выпрямилась на стуле и с горьким негодованием махнула своей большой рукой
перед самым носом Ивана:
‐ Не поеду я с тобой. И глядеть не желаю на твою сверестелку. Нашкодил, задал
лататы от семейства и мать ‐ старуху еще тянешь! К Танюшке я уеду. Вези меня у Воронеж.
И всё! Она не сошла с этого несмотря на все уговоры. И вот ее узел, связанный
бумажным клетчатым платком, лежит на багажной полке, а сама она сидит, пригорюнившись, внизу и покачивается на пружинном диване мягкого вагона.
Иван лежит на верхней полке, свесив голову, поглядывает то на мать, то в окно, на
белую равнину Барабинских степей, и испытывает тихую радость. Лида согласилась
отпустить к нему на лето детей, впереди ‐ встреча с Таней, с родимой сестрой. которую не
видел вот уже восемь лет. А главное ‐ целая неделя вместе с матерью! Да не урывками, а
целую неделю каждую минуту ‐ вместе. Сразу так много не был он с матерью, может, за
всю свою жизнь.
Он водил ее обедать в вагон‐ресторан. выбирал ей блюда помягче, и так как она не
могла разобрать мелкого шрифта меню писал ей крупно: «Сосиски». Мать надевала очки
с обвязанной черными нитками железной дужкой‚ несколько секунд то подкосила к
глазам. то отодвигала подальше бумажку и говорила:
‐ Давай засиськи. Попытаем, что такое.
На другой день, уже не выбирая, просила:
‐ А давай опять анти затитьки. Мягкие они, в самый раз мне по зубам.
Суп с фрикадельками она называла «суп с крокодилками». Он тоже ей нравился.
По вечерам, когда она укладывались спать. Иван подтыкал ей одеяло между
матрацем и стенкой, чтоб не свалилась ночью, и мать в ответ на эту невысказанную ласку
вздыхала:
‐ Эх. Ванька. Ванька!
Из Москвы Москалев дал Тане телеграмму, но поезда не указал, чтобы не затруднять
ее встречанием на вокзале. И вот он поднимается по старым ступенькам дома на улице
Фридриха Энгельса, слыша за собой задыхающийся материнский голос:
‐ Да не бежи ж ты, скаженный!
Он втаскивает в тьму коридора чемодан и клетчатый узел и. вдыхая чужие запахи
когда‐то родной квартиры, громко спрашивает у того, кто открыл дверь:
‐ Шорникова здесь живет?
‐Татьяна Осиповна! ‐ зовет сосед, но уже распахнулась дверь из комнаты. разгонит
темноту, и глубокий женский голос, волнуясь. говорит:
‐ Наши! Мария, наши!
Иван проходит в комнату и видит Таню, рослую, пышнотелую женщину ‐ и немножко
незнакомую. Он бросает вещи и ощущает на своей шее сильные руки сестры, он целуется
с пожилой Марией, двоюродной сестрой, поднимает на руки круглолицую, черноволосую
не по ‐ москалевски Веронику, и та говорит, доверчиво трогая верхнюю пуговицу на его
партийке:
‐ Ты мой‚ дядя. Ты дядя Ваня.
А мать охает, суетится, то прижмет голову к Таниной груди, то обнимается с Марусей, и обе всхлипнут, то хватается за свой узел, где припасены гостинцы на все‚ то целует в
макушку Вероник, приговаривая: ‐ Вот и здесь у меня будеть унучка.
Только сутки мог Иван пробыть с родней. Казалось всего лишь и успел, что разобрал
свой чемодан, помедлил над ним немного и снова начал укладываться.
На другой день сидели за прощальным обедом попивали портвейн из водочных
стопок, одолженных у соседей, но с грустью Иван думал: «Когда‐то опять соберемся?
Мама, когда я теперь за тобой приеду? За четыреста километров жил и три года не видел.
А теперь… вся страна между нами».
‐Танюшка, ‐ сказал он, поднимая стопку ‐ А ведь тебе нынче тридцать стукнет. А меня