снова не будет. Давай выпьем за твое счастье. Вот ты уже завуч школы. Выпьем за твое
директорство!
Таня разрумянилась от вина, спокойные глаза ее поблескивали.
‐ Спасибо! ‐ сказала она, ‐ Только главное, ‐ я педагог. а завуч там или директор ‐ это
уж прилагательное.
‐ А чего замуж не выходишь?
Таня ответила спокойно, будто давно ждала этот вопрос:
‐ Чего ж выходить‐то, если сердце не лежит ни к кому! Люблю Сергея. и никак
любовь не кончается, и, помедлив, спросила: А ты не напрасно ли разошелся с Лидой?
И Иван не был застигнут врасплох:
‐ Не знаю. Танюшка. Роза ‐ попроще баба и любит меня….
‐ А ты кого любишь?
‐ Я? Я Лиду не люблю.
‐ Видишь, какие мы с тобой. Выросли ‐ и оказались разные.
Иван все смотрел и смотрел на мать, погруженную в хлопоты на новом месте. и на
Таню. погрустневшую после короткого разговора. Непривычно ныло сердце, было горько
и сиротливо, и хотелось так наглядеться на родных. чтобы они остались с нам, чтобы
закрыть глаза и ‐ сразу их увидеть!
Иван насмехался над своей чувствительностью, он уверен был, что не раз еще будут
встречи, но тоска не проходила, и он все не мог наглядеться на мать и сестру ‐ на всякий
случай. На всякий случай.
Но все забылось ‐ и мать с Таней в Воронеже, и дети в Новосибирске, и Роза в
Томске‚ ‐ вернее, не забылось, а ушло в подсознание‚‐ едва он шагнул в открытую
бородатым швейцаром дверь московской гостиницы «Метрополь» и с головой ушел в
предсъездовскую суету.
Москалев, как всякий партийный работник, любил конференции и съезды. Они
рождали
своеобразное ощущение деловитой праздничности. Коллективно подводятся итоги
партийного труда, со всех концов Союза слышишь голоса рапортующих товарищей, и
становится особенно ясно, что опять крепко толкнули страну вперед, и сознаешь, что твой
толчок тоже был ощутим и недаром ныло не раз твое плечо.
Праздничное настроение усиливалось всем ритуалом приема делегатов, начиная от
лучших номеров и столовых и кончая роскошными блокнотами, связкой книг, альбомом
грампластинок с записью ленинских речей, которые вручались делегатам при
регистрации.
И хотя почти наверняка знаешь, что когда дойдет до дела, то будешь краснеть и
волноваться, относя к себе критику в адрес других,‐ но все равно не покидает ощущение, что тебя малость балуют. Ну, а почему же партии не побаловать хоть немного самых
самоотверженных своих работников? На местах‐то их баловать некому, там, наоборот, от
них все жаждут ласки и помощи.
XVII съезд партии открылся в Большом Кремлевском Дворце.
Зеркала в темностенном вестибюле, беломраморная лестница с золочеными
перилами, огромные батальные картины над ней,‐ все оставалось по‐прежнему. Но там, где начались заседания, больше не было ни витых колонн, ни лепной позолоты.
Андреевский и Александровский залы слились в один, который отныне назывался просто: Зал заседаний. Стал он огромный и белый, с ореховыми панелями по низу стен, и в белой
нише за возвышением президиума стояла скульптура Ленина. Ильич делал шаг навстречу
делегатам, и не призывно, а просто приветственно была протянута его рука.
Между рядами кресел тянулись ряды наклонных столиков, в их ящиках лежали
наушники, а круглые шишки, обозначающие границу столика соответственно креслу, оказались миниатюрными репродукторами. Этот зал тоже был подарком делегатам XVII съезда.
Президиум занимал места, делегаты поднялись, общей волной поднимая и
Москалева. Впереди шел Сталин, с улыбкой оборачивался на ходу к товарищам и
подчеркивал какие‐то слова взмахом указательного пальца. Боком между креслами
прошел Калинин.
Коренастый и подвижный Киров как только сел в президиуме, так повернулся к кому‐
то в следующем ряду и до самого звонка председательствующего все разговаривал.
Изредка поворачивая к залу широко смеющееся лицо.
Старый знакомец Каганович протиснулся к Сталину, Иван подивился изменениям в
его внешности: подбородок у него был голый! Он сбрил свою всегдашнюю бородку «под
Ленина» и оставил только усы, густые, чуть свисающие ‐ «под Сталина».
За спиною президиума не было, как прежде, алых знамен. Только Ленин стоял, смотря далеко в зал. То ли от непривычно огромных размеров нового зала, то ли от
гигантской фигуры Ленина как‐то терялся президиум, и когда Сталин, поблескивая издали
сапогами. спускался по ступеням к трибуне, чтобы начать отчетный доклад, Москалев
впервые заметил, что он невысокого роста. И это наблюдение было обидным, оно