партии
и рабочего‚ класса сидели в обозе. Им очень трудно стать на партийные позиции. И
мне сдается, я не хочу быть пророком, ‐ но еще некоторое время пройдет, пока эта
обозная рать вольется в нашу победную коммунистическую армию.
Иван скептически усмехнулся и качнул головой... Ни черта эти обозники не вольются.
Впервые, что ли, им каяться? Мало они досадили в труднейшие годы каждому
большевику, в том числе и ему, Ивану?..
Сидящий рядом Трусовецкий шепнул со смешком:
‐ Мне сдается, шо споришь с Миронычем?
‐ Да ну, какой спор! Просто я и в будущем не жду доброго от этой обозной рати.
Трусовецкий еще ближе приклонился к уху Ивана:
‐ Слыхал я в час перерыва такие суждения, шо Кирову надо бы быть генсеком.
Дескать, в данную эпоху самый он подходящий.
Иван резко отклонился от шепота Трусовецкого, от его теплого дыхания.
‐ Брось‐ка эти завирания,‐ довольно громко сказал он.
А Киров в это время воскликнул, широко раскинув
руки:
‐ Черт его знает! Если по‐человечески сказать, так‚ хочется жить и жить. На самом
деле, посмотрите, что делается!
Эти его слова, звонкие и сердечные, повторяли потом в кулуарах и гостиницах все
делегаты. Очень уж просто и душевно было сказано то, что любой чувствовал, да не
догадался выразить. Конечно же, чертовски хочется, жить в этой нашей буче, боевой, кипучей, как написал где ‐ то Маяковский.
Заключительное слово Сталина было самым коротким за всю историю партийных
съездов. Он говорил ровно минуту:
‐ Прения на съезде выявили полное единство взглядов наших партийных
руководителей... Выявлена, стало быть, необычайная идейно‐политическая и
организационная сплоченность рядов нашей партии. Спрашивается. есть ли после этого
надобность в заключительном слове? Я думаю, что нет такой надобности.
Иван Москалев, стоя, вместе со всем съездом, приветствовал Сталина и кричал
«ура!» И Сталин был для него символом единства партии, которое достигнуто, наконец‐
то, в такой невероятно тяжелой и долгой борьбе.
часть шестая
С ЧЕГО ЖЕ ВСЕ НАЧАЛОСЬ?
I
Вася сходил с парохода, держа за руку Эльку. Сходни упруго качались ‐ не от его
шагов, а от, топота взрослых, которые спереди заслоняли берег и напирали сзади, ‐
поэтому все было не в лад, и ноги то подгибались в коленках, то уходили вниз. Вася
ужасался, воображая, как Элька упадет в мерцающий темной водой прогал между бортом
и пристанью, ‐ и притягивал ее к себе.
Совсем было бы страшновато, если б сзади не шел Миша с чемоданом.
Над головами виднелся кусок закоптелой стены. В такт сходням стена покачивалась в
голубом небе, словно исходил от нее нервный холодок, заставляющий поеживаться.
Разлука с мамой призабылась за двое суток пути, но теперь Вася шел в каком‐то
зябком полусне, спускался к этой неизвестной стене, за которой была неопределенность, и хотелось стряхнуть дурман, чтобы оказалось, что сходят они с Элькой в Новосибирске.
Но Вася знал, что никакого дурмана нет, и хотел одного: скорей бы все
это кончилось, скорей проходило бы лето ‐ и больше никуда бы не ездить без мамы.
И отчаивался от непоправимости того, что лето еще и не начиналось, что ни одного еще
дня не отсчитано от их томской жизни.
‐ А мама нас будет встречать ‐ с надеждой спросила Элька.
В другое время Вася посмеялся бы над такой глупой сестренкой, но сейчас он только
сказал:
‐ Мы же уехали от мамы. Нас папа будет встречать.
‐ А, правда, ‐ вспомнила Элька и крепче сжав Васину руку своими слабенькими
пальцами.
На берегу люди бухая наземь с плеч чемоданы, связанные попарно, и мешки, распахивая телогрейки и вытирали потные шеи.
Папа стоял в сторонке, на возвышавшимся деревянном тротуаре. Он заулыбался и
спрыгнул на дорогу, по которой шли все. Среди толпы он один был без пальто и кепки, поэтому какой‐то особенно родной домашний, как будто на минуту выбежал из комнаты, чтобы обнять детей.
За воротами пристани они вчетвером подошли к оранжевому автомобилю с
маленьким серебристым медведем на радиаторе.
Мальчишки из крайисполкомовского дома великолепно разбирались в марках
автомашин, это стало главным
мерилом осведомленности, перед которым отступило
умение расшифровывать отцовские титулы.
‐ Ого, «Бьюик»! ‐ сказал Вася. ‐ Горкомовский.
‐ Да, да! ‐ папа потрепал его по плечу и значительно посмотрел на Мишу.
‐ Такой у Эйхе был, ‐ продолжал Вася, радуясь, что удивил‐таки взрослых,‐ А сейчас