он на «Линкольне» ездит. Как с Америкой стали торговать, так он «Линкольн» получил.
‐ Кто с вами приехал, Иван Осипович? ‐ спросил Миша.
‐ Сам! ‐ горделивым басом ответил папа, и Вася с восхищением поглядел на его еще
совсем молодое, улыбчивое и какое‐то такое настырное лицо.‐ Ну, Миша, садись на свое
руководящее место. А мы сзади—всем нашим семейством!
Знать‐то все марки Вася знал, но на легковом автомобиле ехал впервые в жизни. Он
считал неприличным больно уж восторгаться и украдкой подпрыгивал на сиденье, поглаживал телефонную трубку, подталкивая стекло, отгораживающее кабину шофера.
Он хотел узнать, как все это нравится Эльке, но та уткнулась в боковое стекло и
только покрикивала. Папа наклонился, прижимаясь щекой к помпону на Элькиной
шапочке, потом как бы невзначай отводил выдвинутое Васей стекло и продолжал
слушать Мишин
рассказ о новосибирской командировке. Васе он пояснил, как взрослому:
‐ Еще одну машину получаем.
Вася кивнул, он это сразу понял. Ему нравилось, что папа говорит не «автомобиль», а «машина». В Новосибирске шоферы уже посмеивались над теми, кто говорил
«автомобиль». Свои «ГАЗЫ», «Бьюики», «Фиаты»‚ «Паккарды» они называли «машиной»
или еще ‐ «мотором».
Во дворе, наглухо отгороженном от улицы, зеленела большими полянами молодая
травка. Как только все вышли из машины, так нанеслась на папу собака, оранжевая, как
«Бьюик». Она сунулась передними лапами, оставив на брюках пыльные пятна, потом
запрыгала, изгибаясь в разные стороны и чихая от удовольствия. Все это время обрубок
ее хвоста бешено трепыхался.
‐ Это Джек,‐ сказал папа.‐ Всегда, окаянный, брюки пачкает. А ну, знакомься со
своими хозяевами. Дай им лапу. Джек с готовностью опустил зад на травку и поднял лапу.
‐ Вот ему дай!
‐ А ну, Джек, дай лапу ‐ смеясь, сказал Вася, с удовольствием рассматривая
интересного пса: его светло‐коричневая, почти оранжевая шерсть была так коротка, что
он казался голым, морда была тупоносая, с выпученными глазами, но симпатичная, уши и
хвост обрублены.
Джек смотрел на папу страдальческим взглядом, а в сторону Васиной руки молча
сбоку приподнял отвислую верхнюю губу.
‐ Ну‐ну! ‐ прикрикнул папа. ‐ Давай!
Джек плямкнул губами, словно вздохнул, и, обиженно отводя выпученные глаза, подал Васе лапу. Осторожно погладив его по спине, Вася спросил:
‐ Он, что, помесь бульдога с кем‐то?
‐ Это не помесь, сказал папа.‐ Чистокровный японский бульдог. Заметь, он
посимпатичней английских бульдогов ‐ морда не зверская, и задние ноги нормально
развиты.
Вася входил в дом с чувством внезапного и огромного обогащения собственной
жизни. Во дворе осталась оранжевая машина, на которой можно когда угодно ездить, впереди, стуча когтями по ступенькам, бежал некий бульдог Джек
На верхней площадке уже дожидалась домработница Поля, низенькая, широкая и
миловидная.
Квартира была такая большая, что Поля как ушла с чемоданом вглубь, так и пропала, и Джек затерялся тоже.
Когда дети в прихожей сняли пальто, папа сказал громким голосом:
‐ Ну, что ж, будем осваиваться?‐ И повел их в дверь налево.
Это была скорей не комната, а небольшой зал. Середину занимал овальный стол, окруженный двенадцатью стульями с высокими резными спинками. Сбоку
стоял кожаный диван, за ним чернело пианино. У дальней стены трюмо холодно
отражало резные спинки и люстру. Еще тут были буфет с гранеными стеклами, сразу у
дверей, и полированная тумбочка в межоконном простенке. Внизу у тумбочки были
дверцы побольше выше ‐ дверцы поменьше, и все это венчалось крышкой с
наклоненными боковыми стенками, как у гробов.
Несмотря на три длинных окна и голубое небо за ними, в зале было сумрачно, как
будто на дворе тучи нашли на солнце и серые отсветы легли на пианино и на холодную
кожу дивана. Мебель стояла тяжело, раз и навсегда по своим местам, будто была
вделана в комнату, и казалось, что даже выровненный ранжир стульев никогда не
нарушается.
‐ А там кабинет, ‐ сказал папа уже негромко, показывая на дверь возле дивана.
Там был совсем сумрак, потому что единственное окно выходило куда‐то между
стенами. Пришлось зажечь свет, и он заиграл на разноцветных обрезах переплетов за
стеклами книжных шкафов. На столе стоял телефон.
Выбравшись обратно в прихожую, Вася вздохнул свободнее и по инерции заглянул в
дверь направо. Вот здесь‐то солнце играло вовсю, и тюлевые занавески на
окнах не в силах были хотя бы ослабить его. Трюмо, перед которым толпились