От Вальдштейнского дворца всего несколько шагов до площади Радецкого. Как ярко освещало солнце булыжники площади в то весеннее утро четырнадцатого года, когда Адриенна пришла к дедушке проститься перед отъездом в швейцарский университет! Потом она мучилась с укладкой вещей, и Роберту Каливоде пришлось сесть на чемодан, который никак не хотел запираться. А когда Роберт стал прощаться, она пошла его проводить. «Только до угла!» Но потом они долго гуляли. Был мягкий, прозрачный июньский вечер, и, как это часто бывает в Праге, к городским запахам вдруг примешивался аромат полей и реки. Адриенна и Роберт слонялись по улицам Нового Места, перешли мост Императора Франциска, долго бродили вдоль набережной и наконец завернули в пригородный кабачок. Там Роберт встретил двух коллег из типографии с их девушками. Они ели рольмопсы, сосиски и сыр, запивая все это светлым смиховским пивом. Девушки пели. Слепой гармонист играл «Андулька, дитя мое» и (по заказу Роберта для Адриенны) «Смело, товарищи, в ногу!..».
Все это слышишь, видишь, вдыхаешь, глядя вниз с террасы Градчан; все это уносишь с собой, куда бы ни забросила тебя судьба; это твое, неотъемлемое твое достояние, если ты здесь родился…
Адриенна с трудом оторвалась от этой картины. Задор покинул ее, но осталась решимость — зерно, заложенное глубоко внутри, набухало и пускало корни.
Возле костела св. Николая Адриенне пришлось пройти мимо одного из бесчисленных вспомогательных лазаретов, размещавшихся в школах и монастырях. Из окон мрачного здания высовывались раненые в грязном больничном белье и синих халатах и обменивались знаками с мужчинами и женщинами, толпившимися в длинной очереди перед воротами в ожидании посетительского часа. Большинство посетителей, судя по одежде, приехали из деревни; у всех были с собой свертки или мешки явно со съестными припасами; из корзины, подвешенной за спиной у ядреной молодухи, вытягивал облезлую голову живой гусь.
Птица-то и пробудила любопытство Адриенны. Она остановилась, наблюдая эту сцену. Стоявший на часах у ворот ефрейтор лихо откозырял:
— Без очереди, к сожалению, нельзя, фрейлейн…
— Я вовсе и не собиралась входить, — вспыхнула Адриенна, словно ее поймали с поличным.
Она пошла дальше, но через пять-шесть шагов снова остановилась. На этот раз ее внимание привлекла пожилая женщина. Старуха сидела на тумбе у стены дома; лицо ее оставалось в тени, и его нельзя было разглядеть, но на руки падал яркий свет ближнего фонаря. Где Адриенна видела эти руки, перебирающие концы шали, эти набухшие жилы и узловатые пальцы? И откуда она знает эту шаль с красно-желтой цветочной каймой?
На костеле св. Николая пробило пять. Очередь пришла в движение.
— Куда! Не напирайте! В порядке очереди! — орал ефрейтор.
Но в открытую половину ворот, наседая друг на друга, уже ворвался беспорядочный человеческий клубок.
С трудом поднявшаяся на ноги старуха оказалась позади. Свет фонаря упал на ее лицо. Обе одновременно узнали друг друга.
— Кристе пане! — Но, спохватившись, женщина продолжала уже по-немецки, с характерным жестким выговором: — Вот уж не ожидала!
— Матушка Каливодова! — Адриенна, протягивая руки, кинулась к ней, но вдруг запнулась; ее смущение передалось и старухе.
В конце концов они все же обнялись, но объятие получилось какое-то нескладное. Ни та, ни другая не находили нужных слов. Некоторое время они неловко стояли друг перед другом, обмениваясь общими фразами.
— Может, посидим где-нибудь в кафе или закусочной? — предложила наконец Адриенна. — На улице не поговоришь как следует… — Она замолчала, заметив, что матушка Каливодова колеблется. — Или вам нужно…