— Что за дурацкие шутки! — прервал его Миттельгрубер. — В самом деле, от кого это?
— От императрицы. Это вовсе не шутка. Она пожертвовала каждому солдату в батальоне табачку и картинку. Некурящие и некатолики могут поменять то, что им не подходит, или… Постой, что ты делаешь? Это же… — Опферкух просто онемел и стоял, разинув рот.
Остальные, тоже опешив, глядели на Миттельгрубера. А он подошел к плите и преспокойно кинул императорские подарки в огонь.
— Ты что, спятил? — воскликнул наконец Опферкух. — Это же хороший табак!
Миттельгрубер с недоброй усмешкой покачал головой.
— Это… хороший табак? Махра — вот это что, самая обыкновенная солдатская махра.
— Ну и что? Главное, его можно курить. А к тому же он дареный.
— Вот как! — присвистнул сквозь зубы Миттельгрубер. — Ясно. Подарочки принимаем, не глядя, и еще говорим: дай вам бог здоровья! Так, что ли?.. Только это для попрошаек, а не для нашего брата. Я фактически никогда в жизни ничего не выпрашивал. Я рабочий и ни от кого не стану принимать милостыни. Ни от кого. Понимаешь?
Он несколько раз с ожесточением потыкал в угли старым шомполом, служившим кочергой, словно хотел развеять даже пепел сожженных подарков, затем подошел к подстилке из соломы, скинул шинель и принялся стаскивать мокрые, заляпанные глиной башмаки.
Позже, когда солдаты угомонились — кто улегся спать, кто играл в карты — Франц Фердинанд, сперва помявшись и помямлив, признался лежавшему рядом с ним Миттельгруберу в том, что творилось у него на душе при встрече с императором и императрицей. И закончил словами:
— Мне показалось, что я точно такой же, как отец, ты даже не представляешь, что это для меня значит, ведь он филистер до мозга костей… но где-то глубоко это сидит и во мне… Боже мой, почему у меня нет хоть немножко твоей стойкости и мужества, Иоганн?
Миттельгрубер долго молчал. Так долго, что Франц Фердинанд уже перестал ждать ответа. Вдруг он заговорил:
— Да, видишь, ли, парень, фактически у нас, у рабочих, есть преимущества перед вами. В нас сызмала сидит недоверие ко всем господам. Мы от отцов и дедов знаем, что покорностью ничего не возьмешь… А у вас, у буржуазии, по-другому. Вас с пеленок обучают хорошим манерам, поклонам, прислуживанию… Но что ты это замечаешь и тебя это гложет, фактически уже шаг вперед. Однако задирать по этому случаю нос тоже, конечно, нечего. Ясно?
Последние слова были сказаны грубовато и с нарочитым пренебрежением, но Франц Фердинанд ощутил в них теплоту, и у него отлегло от сердца.
XIV
Звонили уже в третий раз, настойчиво, нервным стаккато. Адриенна не могла больше игнорировать звонок. С досадой отложила книгу — «Римские папы» Ранке{83} — и, прихрамывая, пошла открывать.
Она была одна дома. Елена взяла с собой на открытие мемориальной доски Монику и горничную, после того как в последний раз безуспешно пыталась убедить Адриенну присутствовать на торжестве. При этом видно было, что и сама Елена предпочла бы не ходить. В передней она обернулась, обратив к Адриенне растерянный, умоляющий взгляд, как ребенок, которого впервые оставляют одного в классе с чужими детьми. Среди незнакомых людей, особенно в толпе, Елена могла расплакаться. Адриенне на всю жизнь запомнилось, как в детстве, ухватившись за руку матери, она, радостно-возбужденная, бежала между ярмарочными палатками на Староместской площади и как ее испугали неожиданные рыдания Елены.
Опять затрезвонил звонок, еще громче и нетерпеливее. Адриенна посмотрела в глазок входной двери, но увидела только черный рукав с траурной повязкой, тянувшийся к кнопке звонка.
— Сейчас открою! — крикнула Адриенна, однако прошло еще какое-то время, пока она справилась со сложным запором, недавно поставленным по просьбе Елены.
На площадке стоял молодой человек в котелке и шубе, которая была ему и немножко тесновата, и немножко длинна. Он поспешно снял шляпу и провел рукой по старательно зачесанным назад курчавым волосам с легкой проседью у левого виска.
— Гвидо Франк? Вы?
— Я взял на себя смелость. Покорнейше прошу меня извинить, товарищ Рейтер! — Его баритон сохранил все те же маслянистые переливы. — Может быть, я оторвал вас от работы или вообще помешал?
— Я просто читала. Входите же! Как вы оказались в Праге? Вы с площади Радецкого? Присутствовали на официальном торжестве?
Франк последовал за ней в переднюю и с заметным облегчением скинул с себя шубу.
— Надеюсь, вы не приняли мой маскарад всерьез. У меня нет темного пальто, пришлось занять что-то более или менее подходящее. В конце концов мы вышли из того возраста, когда нам доставляло особое удовольствие демонстрировать своим одеянием антибуржуазность наших взглядов. Но возвращаюсь к вашему вопросу: для меня было просто душевной потребностью присутствовать на официальном чествовании памяти вашего покойного дедушки, независимо от показной суеты других, которые только и умеют, что превращать такое событие в ярмарку тщеславия. Как вы знаете, я всегда считал себя глубоко обязанным Александру Рейтеру. В начале моего журналистского пути он был мне больше чем отечески добрым наставником… И потом, мне хотелось снова побывать в Праге.