— Причина моего присутствия тут. Если б наш знаменитый домашний врач, по распоряжению тети Каролины, до того гениально наново не перевязал мне вывихнутую ногу, так что я ее немедленно опять вывихнула, тебе не пришлось бы удивляться моему присутствию здесь. Но и я диву даюсь. С каких это пор в тебе заговорили родственные чувства?
Адриенна, против своего обыкновения, говорила очень развязно; она боялась, что заметят, как ей неловко под пристально бесстыдным, будто раздевающим, взглядом Каретты. Но Валли все же заметила.
— Ага! Бруно опять смотрит «глазами художника». Не принимай это особенно на свой счет, Ади, он так пялится на всех, кто потенциально может служить ему моделью, а особенно на женщин. Бруно, золотце, может, ты все-таки оторвешь глаза от девственного профиля моей… и твоей кузины!
— Просто катастроф! — жаловался Каретта, из кокетства еще усиливая свой экзотический акцент. — Просто катастроф, что у меня нет с собой альбома. Не то бы я сразу вас схватил, дорогая кузина. К сожалению, только на бумаге. Вы представляете, так сказать, дополнительные цвета к Валли. Колоссально интересный контраст…
— Болтай себе на здоровье, но только без нас! — Валли увлекла с собой Адриенну. — Ну как ты его находишь? Ты, конечно, знаешь, как его прозвал этот противный Хохштедтер. Кто в Праге этого не знает! А в Бруно, — с этим я, к сожалению, должна согласиться, — правда есть что-то от героического тенора. Даже в характере. Иногда я сама удивляюсь, как мне может нравиться такой человек. Но тогда, с Гелузичем, было то же самое. Кстати, я через него и познакомилась с Бруно. Странно, знаешь, стоит мне случайно встретить Бруно на улице или у знакомых, как у меня начинает колотиться сердце, будто у какой-нибудь глупой девчонки. А ведь мы все время вместе. Идиотское состояние, верно? Но расскажи наконец про себя! Ты давно здесь? Сколько еще думаешь пробыть в Праге? Или ты с Женевой совсем распрощалась? Мы послезавтра уезжаем. Бруно получил так называемый почетный заказ, о котором доктор Кухарский поместит заметку в шесть строк на литературной странице: «Известный художник-портретист Каретта, чьи произведения хорошо знают и любят пражские ценители искусства…» и т. д. Короче говоря, Бруно должен написать для новой серии открыток «Помощи фронту» портреты начальника генерального штаба и некоторых других важных персон. Для этого мы и едем в Баден. Весьма возможно даже, что мы поселимся у твоего отца. Бруно ему уже написал. Конечно, нам предоставили бы служебную квартиру, но когда Бруно узнал, что на вилле, где живет дядя Макс Эгон, имеется свободная комната в башне, он просто загорелся. Вообразил, что ему, кроме обычной мастерской, требуется еще уединенная студия, там, видите ли, на него будет нисходить особое вдохновение. А комнаты в башнях точно созданы для того. Каприз художника! Ты видела его портрет дедушки? Идем, посмотришь. Бруно написал его по последним фотографиям, и, конечно, я многое подсказала. Это в самом деле неплохая работа, хотя, понятно, в манере Бруно. На мой вкус — чуточку консервативна. С тех пор как я побывала на выставке «диких», три года назад в Берлине, я могу восхищаться только Марком, Кандинским и Шагалом. «Но в любви, да, в любви…» — Валли спародировала куплет из модной оперетты, — мне решительно все равно, как человек обращается с кистью. Вот, гляди!
Они подошли к группке, стоявшей перед новым полотном, и Адриенна увидела работу Каретты. Первое впечатление было двойственное. Человек, улыбавшийся ей из вычурной золоченой рамы, небрежно опершись на заваленный книгами и рукописями стол, казалось, был Александром Рейтером и в то же время не был им. Это был его рот, — рот, вылепленный смехом, едой, поцелуями, сарказмом, и это были его глаза, светлые, наполовину спрятанные под бровями филина, таившие в себе готовность и к романтическим приключениям, и к ироническому скепсису. И лоб был его, широкий, выпукло-своевольный, и нос был тоже его. И тем не менее все эти верные сами по себе детали не давали вместе верного целого, будто тщательно сложенную мозаику неосторожно сдвинули. В итоге получился якобы брызжущий жизнью, а на самом деле совершенно ненатуральный, словно созданный в реторте, Александр.