IX
С краю толпы, состоявшей из нескольких сот солдат второго чехословацкого пехотного полка, возникло движение. Роберт Каливода увидел долговязого неуклюжего легионера, который отчаянно махал фуражкой, стараясь привлечь к себе внимание. И сразу же за тем услышал, как тот возбужденным, срывающимся голосом закричал:
— Эй, у меня вопрос! Эй… Эй!
Роберт прервал свою речь. Он выступал с повозки, обращенной с помощью нескольких досок и кумача в трибуну. Возле Роберта, на треногом складном стуле, сидел уполномоченный Национального совета, с которым он договорился о своем сегодняшнем выступлении перед солдатами. Настоящий кролик в человеческом образе: откормленный, более всего озабоченный своей внешностью, он то и дело прихорашивался, проверяя, как у него закручены кончики усов, как надета новенькая поярковая шляпа. Несколько в стороне, подчеркнуто в стороне, в напряженной позе прислонился к стенке повозки дежурный офицер с тонкими губами, казалось целиком поглощенный созерцанием круживших над сборищем взъерошенных ворон. Перед повозкой, на грязной площади, испещренной колеями и выбоинами, полными снега с водой, теснились легионеры, без оружия и ремней, большинство в шинелях нараспашку. В этот миг почти все головы повернулись к долговязому, который, продолжая махать и кричать: «Эй!.. Эй!..» — прокладывал себе дорогу к трибуне. Вокруг площади тянулись каменные ограды и дощатые заборы; на их унылом грязно-сером и коричневом фоне яркими кляксами выступали обрывки афиш. Вдали, за фабричными трубами пригорода, по ту сторону невидимой отсюда реки, белесое ноябрьское небо перечеркивала толстая черная полоса. Это был столб дыма над главным почтамтом, который остатки офицерского батальона все еще удерживали против частей революционных Советов рабочих и солдатских депутатов.
Крикун пробился наконец в первый ряд. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, он, как теперь установил Роберт, был какой-то недоделанный, будто недопеченный. Над низким лбом курчавятся льняные волосы, подбородок почти срезан, взгляд мутный. «Деревенский олух, которого в детстве слишком много били», — подумал Роберт. Парень вызывал в нем жалость, но в то же время и некоторую тревогу. Между тем тот выпалил свой вопрос:
— Так ты хочешь, чтобы с немцами заключили мир?
— Народ хочет мира. Продолжение войны ничего не принесет народу, кроме новых жертв. Война выгодна только капиталистам. Только капиталисты хотят дальше воевать…
— Я хочу дальше воевать. Каждый честный легионер хочет дальше воевать. Что мы тебе… капиталисты?
— Нет, конечно. Да ведь разве капиталисты воюют своими руками? Они других посылают на фронт…
— Сколько немцы платят вам, большевикам, чтобы вы так говорили?
— Это не довод.
— Сколько тебе заплатили? Отвечай!
— Я не стану отвечать на такие…
— Отвечай! Отвечай! Отвечай! — Это кричал уже не один долговязый, это кричали хором десять — двадцать глоток.
— Товарищи… — возвысил голос Роберт.
— Мы тебе не товарищи! — заорал долговязый.
Со всех сторон послышались одобрительные возгласы:
— Правильно!..
— Убирайся отсюда!..
— Нечего тебе здесь делать!..
— Долой!
И всего несколько голосов, призывающих к порядку:
— Тише!
— Не поддавайтесь на провокацию! После чего вой усилился:
— Вон с трибуны!
— Проваливай!
— Стащите его оттуда!
Уполномоченный Национального совета, который при первых же возгласах вскочил, заклинающе раскинул руки:
— Братья! Подумайте, оратору было дано согласие… Демократия — это свободный обмен мнений… мы…
Пронзительный свист оборвал его речь на полуслове. На него посыпались угрозы и брань.
— Заткнись! Что у вас там между собой сговорено, нас не касается!
— Постыдился бы предателя покрывать!
— Немецкий прихвостень!
— Большевик!
— Обоих вон!
Рев одобрения. Поднятые кулаки. Давка. Часть легионеров попыталась было задержать особенно рьяных, но их цепь прорвали. Бушующая волна докатилась до повозки. Руки ухватили оглобли, колеса. Чей-то озверевший бас скомандовал:
— А ну, взяли, опрокидывай!
Только тут офицер, до тех пор изображавший полную непричастность, соизволил вмешаться. Роберт видел, как тонкогубый рот скривился и выплюнул какое-то приказание. Но никто не слушал, никто не обращал на него внимания. Легионеры все больше расходились, подстегиваемые многоголосыми возгласами: