— Молчать! — зашипел на нее Паливец. Крупные капли пота выступили у него на лбу. — Я не хочу этого больше слышать!
Но матушка Каливодова была неумолима.
— Ты эти штучки брось! Хочешь или не хочешь слышать, а уже до того дошло, что если их законам подчиняться, так нам остается только подыхать с голоду да с холоду, а потому… — Но тут она запнулась, увидев, что говорит в пространство. Паливец дал тягу. Плечи ее затряслись от беззвучного смеха. Уж этот мне Ярослав! Глупый он, глупый! Верно говорил покойник-муж: «Видишь ли, Мария, его недаром пропустили через вальцовку императорско-королевской службы, вот и осталась от человека видимость одна или, проще сказать, — шут гороховый, с гонором «государственного служащего» да с правом на пенсию, но получать-то ее не раньше шестидесяти пяти, когда ты в лучшем случае уже стоишь одной ногой в могиле. А главное — ум, сердце, характер искалечили. Нет, Мария, правильно, что я после армии отказался пойти в таможенники, как меня ни уговаривали. И чего они мне только не пели! Будешь на постоянном окладе, да то, да се!.. Я не зря предпочел вернуться на фабрику. По крайней мере, не превратился в тряпку и имею собственное мнение».
Удивительно, как часто ей сегодня вспоминается ее старик! А все из-за рождества! В такое время особенно чувствуешь свое одиночество: оба сына в плену, если только с ними не стряслось чего похуже. Да и сама она не у себя живет. Она и правда чувствует себя здесь чужой, хоть это дом ее брата, и она в нем полная хозяйка, и дети зовут ее бабкой.
Дети! Куда же они запропастились?
Пальцы матушки Каливодовой — она тем временем опять взялась за работу — невольно выпустили чулок и иглу. Уж не стряслось ли с ними что плохое? Этот егерь Моулис… Да и крутая тропа в темном лесу… Тем временем на дворе совсем стемнело. Она едва различала грушевые деревья за окном. Ветер немного угомонился, зато пошел снег.
Она встала, чтобы выйти поглядеть. Но тут кто-то пробежал мимо окна, заскрипел снег, и спустя минуту оба мальчика, запыхавшись, ворвались в кухню.
— Бабуся! Бабуся! — закричали они наперебой. — Там кто-то бродит вокруг дома!
— Человек с саблей!
— Какая там сабля — палка!
— А я говорю — с саблей, бабушка! И как он мне погрозится!
— Ничего он не грозился, он, видно, сам испугался, когда нас увидел; он как раз хотел в окошко заглянуть. По-моему, он тебя ищет, бабуся!
— А вот и неправда, грозился! Не выходи, бабуся, как бы он чего тебе не сделал. Сама не ходи и дверь не отворяй! Я его хорошо разглядел, ну самый настоящий солдат… Бабушка!.. Бабушка!..
Но она уже набросила на плечи шаль и поспешила к выходу.
VII
— От такого горячего кофе и мертвый оттает, — говорил солдат. Он обхватил обеими руками пузатую чашку и подставил окоченевшее узкое лицо под струйку поднимающегося пара. — Ну и замерз же я!.. Насилу добрался! Я ведь за две станции сошел с поезда, боялся нарваться на контроль. В товарном было не теплее, чем в леднике. — Он все еще дрожал, жадно потягивая горячий желудевый кофе.
— Пейте, пейте, — подбадривала его матушка Каливодова, побрякивая крышкой глиняного кофейника. — У меня тут еще есть. А к ужину мясцом вас угощу. Нам нужно зайца освежевать, кстати, вы нам поможете… Или, как вы думаете, Карли и Пепи? — обратилась она к забравшимся на лежанку мальчикам; им, должно быть, надоело разглядывать незнакомого гостя, и они уже подумывали, чем бы заняться. — Может, сами справитесь?
— Ну еще бы, бабуся! — И мальчики в одно мгновение скатились с лежанки.
— Смотрите не повредите шкурку, как станете обдирать, — крикнула она им вслед. — Ты еще помнишь, Карли, как это делается? Захвати для него фартук, Пепи! — Но мальчиков уже и след простыл. И матушка Каливодова снова повернулась к гостю. Лицо солдата теперь выражало смесь противоречивых чувств: удивление, радость, но и сомнение. Угадав, что его беспокоит, она сказала, смеясь: — Только не подумайте, что нам всегда так хорошо живется. Какое там! Заяц у нас по случаю завтрашнего сочельника.
— Так вот оно что! Ваше рождественское жаркое? И вы хотите меня… Ну уж нет, на меня не рассчитывайте, это слишком дорогое угощение.