Валли действительно ничего не знала про заметку. Как выяснилось, она вообще не читала «Курортную газету».
Клер заявила, что это уму непостижимо, она-де «просто оцепенела от удивления», однако это не помешало ей потащить Валли к ближайшему газетному киоску и прочесть ей вслух заметку, напечатанную в местной газетке. Она прочла ее высокопарным тоном, примерно так, как они читали в лицее на уроках фрейлейн доктор Ширлинг «Борьбу с драконом» или «Габсбургов». Заметка называлась «Портрет князя», и в ней говорилось следующее:
«Как стало известно редакции, начальник отдела военного министерства фельдмаршал-лейтенант князь Зденко Кинский-Лобенштейн, приезжающий к нам для лечения в шестнадцатый раз, позирует для портрета. Импозантная фигура его светлости с холеной бородкой а-ля император Франц-Иосиф и лобенштейновским орлиным носом хорошо известна и старожилам Карлсбада, и всем неизменным гостям наших целебных источников. Князь, этот блестящий Немврод{57}, имеет большие заслуги: разводя длинношерстых верхнеавстрийских легавых, он добился значительного усовершенствования этой породы, столь пригодной для благородной охоты. С первого своего пребывания в Карлсбаде в 1901 году его светлость регулярно участвует в интернациональных биллиардных турнирах в Гранд-отеле «Братья Ханика», и его имя всегда оказывается среди первых трех призеров. Почетная задача написать портрет князя (портрет будет помещен в конференц-зале министерства) выпала на долю господина обер-лейтенанта Бруно Каретта. Господин Каретта еще до войны создал себе имя в кругу любителей и специалистов своими морскими пейзажами. Более широкую известность он приобрел серией открыток «Помощь фронту», например, «Рождество на передовой», «Пасха в окопах» и «Эрцгерцог Франц-Фердинанд у своих пехотинцев». Портрет князя Кинского-Лобенштейна, который сейчас пишет художник, также будет в общедоступных репродукциях продаваться в пользу патриотических начинаний, что, несомненно, принесет талантливому художнику заслуженный почет и известность среди еще более широких кругов населения».
Клер оторвала взгляд от заметки, он был полон восторга.
— Ну, что ты скажешь теперь?
— Все правильно. К сожалению.
Ответ этот был столь неожиданным и резким, что Клер чуть не задохнулась, будто ее внезапно облили холодной водой.
— Нет… ты… действительно… — пролепетала она, запинаясь. — Ты что, морочишь мне голову?
Валли подняла брови:
— С чего ты взяла? Я говорю совершенно серьезно. И мне следовало бы выразиться еще гораздо крепче, настолько достойным сожаления я все это нахожу.
— Но что именно, Валли?
— Что моему мужу приходится писать этого Кинского-Лобенштейна.
— Нет, подумать только… Валли, я не понимаю тебя! — Прижав к вискам ладони с раздвинутыми пальцами, Клер стояла перед ней, являя собою образ полной детской растерянности. — Нет, нет! — Она уронила руки и энергично затрясла головой, так что длинные бриллиантовые подвески в ушах закачались. — Такая почетная задача! Разве ты равнодушна к славе своего мужа? А я бы на твоем месте, будучи супругой художника… — Она запнулась, рассерженно глядя на Валли, а та, как перед тем на бульваре, старалась сдержать приступ смеха. Наконец Клер продолжала на высоких нотах: — Теперь ты, конечно, думаешь, что я говорю о вещах, о которых понятия не имею. Но ты ошибаешься! У меня у самой художественная натура… да, да! И ты должна бы это отлично знать. Еще со школьных лет. Ведь ты одна из тех, кто меня особенно дразнил и высмеивал оттого, что я хотела стать певицей! Но я не дала сбить себя с пути, я верила в свое призвание.
Она вздохнула, ее тон был гордым, несмотря на мимику, которой она хотела выразить муку отречения.