Потом что-то сильно ударило по пушечному щиту, Яков Маркович выругался и схватился за грудь. Сделав два шага, он опустился на колени и сел в песок.
— Ставай к пушке, Медведь, — сквозь зубы сказал Яков Маркович.
Медведь стал к пушке. Снова загремели выстрелы. Но немецкая атака уже ослабела. Уцелевшие танки — мы насчитали их восемь — повернули направо и скрылись в бурунах. А на гряде бурунов, где лежали казаки, заканчивался огневой бой с вражеской пехотой. Казаки забросали немецких автоматчиков гранатами, отсекли их от танков пулеметным огнем, стали обстреливать из винтовок и затем перешли в контратаку.
Через полчаса все стихло. В лощине дымились подбитые танки да где-то гудел невидимый немецкий самолет. Здоровенный санитар, появившийся у пушки, взял Якова Марковича на руки и понес туда, где стояли коноводы. Мне привели худого рыжего коня, я сел на него и поехал на командный пункт.
Кавалеристы Горшкова, отбив атаку вражеских танков, окопались фронтом на северо-запад, прикрывая обнаженный фланг. Немцы не ожидали такого быстрого маневра и поэтому понесли большие потери: свыше пятисот солдат осталось лежать в бурунах; кроме того, казаки-артиллеристы сожгли и подбили девятнадцать немецких танков.
Вообще, артиллеристы и бронебойщики оказали в этом бою неоценимую услугу конникам: они расстроили своим огнем вражеские атаки и уничтожили много танков и броневиков еще на подходах к нашему переднему краю. Казаки с восторгом говорили об их подвигах. Четыре танка подбили Земляков и Медведь, три танка поджег на другом участке наводчик Васько, а когда немецкий пулеметчик с броневика ранил его, Васько из своей пушки насквозь просадил броневик; гвардии сержант Клименко подбил две машины из противотанкового ружья; расчет гвардии сержанта Литвинова сжег две танкетки и мотоцикл.
В первом часу ночи в уцелевшую на совхозной ферме хибару, в которой остановился Селиванов, съехались на совещание старшие командиры.
Окна хибарки были завешены солдатскими одеялами. Под окнами стояла накрытая буркой хозяйская двуспальная кровать. Стола не было, — его сожгли немцы. В углу, в широком деревянном корыте, спал грудной ребенок. На подоконнике горела поставленная в железную кружку свеча. Селиванов сидел на кровати, разложив рядом с собой карту, и прислушивался к пушечной канонаде, от которой дребезжали стекла.
Первыми приехали генерал Стрепухов и комбриг Белошниченко. Стрепухов, высокий сутуловатый старик, сгибаясь от боли в пояснице — последствие давнишнего ранения позвоночника, вошел в хибарку, поздоровался и сел на табурет у растопленной русской печки. Коренастый Белошниченко, размотав башлык, метнул взгляд в угол и сказал с сильным украинским акцентом:
— В корыте устроился самый наистарший!
Он присел у корыта, полюбовался спящим ребенком и спросил у Селиванова:
— А где же его маты?
— У соседей хлеб печет, — ответил Селиванов.
Потом в хибарку вошли полковой комиссар Даровский, Панин, Горшков и кругленький, румяный начальник артиллерии полковник Лев. Хибарка наполнилась морозным воздухом, табачным дымом и говором.
— Эй, запорожцы, закрывайте дверь, а то дите простудите! — крикнул Белошниченко. — Идете, будто возом едете!
— Кузьма Романович беспокоится о детях! — засмеялся Лев и плотно притворил дверь.
Селиванов подождал, пока все расселись, — кто на лавке, кто на закрытых досками бочках, — закурил и сказал, понижая голос:
— Командующий разрешил нам временно отойти. Я побеспокоил вас, чтобы узнать ваше мнение.
Помедлив, Селиванов затянулся несколько раз гаснущей папиросой и закончил:
— Решая вопрос, расчлените его на две части. Сейчас меня больше всего интересует следующее: какова может быть сила вражеского удара и насколько мы подготовлены к тому, чтобы в сложившейся серьезной обстановке отразить удар. В зависимости от ответа на эти предварительные вопросы мы можем определить и направление наших действий…
Круто оборвав фразу, Селиванов повернулся к стоящему у окна полковнику Панину:
— Товарищ полковник, доложите общую обстановку.