— Это все бесполезно, — пробормотал он.
— Ты что, уже сдался? — спросил я.
Он резко повернулся ко мне и заговорил неистово, хотя и по-прежнему шепотом:
— Сдался? Сид, ты что, окончательно спятил? Ты не понимаешь, что мы уже мертвы? Мы не сможем долго так выдержать. Еще месяца три — и мы умрем. Некоторые баймеры уже умерли от голода и переутомления. Я слышал, как охранники говорили об этом — эти сумасшедшие психи с манией убийства! Сид, — шептал он, задыхаясь, — я не собираюсь оставаться здесь. Я хочу убежать, и убегу, даже если ты не пойдешь со мной. Это по твоей вине…
— Тише! — рявкнул я и сам испугался, услышав, что голос мой нервно дрожит так же, как и его. — Тебе все равно не удастся сбежать, — добавил я сквозь зубы.
— Не удастся? — Он злобно рассмеялся. — Каждый день мы проходим мимо трещины, ведущей в пузырь девушки. Я могу юркнуть туда, и никто не заметит. Потом я поднимусь из кратера…
— Пробираясь через толпу баймеров, идущих вниз? Это ты называешь незаметным?
— Нет, — настаивал он. — Шестая Яркость уже миновала. Можешь сам просить у баймеров. Они мигрируют только во время Шестой и Седьмой Яркости, во время самых больших магнитных бурь. Когда Вулкан подходит ближе всего к Солнцу.
Я понял, что он прав. Сейчас была только Третья Яркость. Вулкан находился в четыре-пяти миллионах километров от Солнца. Но летел все ближе и ближе. Эдит Дюпре дала нам подсказку в своем ультраволновом сообщении. Она, хоть и обрывочно, рассказала об орбите. Год планеты составлял где-то семь-восемь дней. В ближайшей точке орбиты, в трех миллионах километров от Солнца, магнитное поле планеты становилось таким интенсивным, что силовые магнитные линии могли переносить телепатические волны, генерируемые машиной Сондата, переносить точно так же, как электроток бежит по медным проводам. И эти силовые линии заставляли при Шестой и Седьмой Яркости мигрировать баймеров.
Все это мы уже знали.
В течение долгой секунды я смотрел в глаза Уилла, и он смотрел на меня в ответ.
— Ты снова распустил нервы, — жестко сказал я.
— Распустил нервы? — Он снова издал противный, скрежещущий смешок. — А как с этим дела у тебя? А у всех нас здесь? Даже у баймеров? Посмотри на них. Они не могут спать. Они дергаются, что-то бормочут. Они встают и бесцельно слоняются, пока охрана не смотрит. Ты наблюдал за баймерами, с которыми мы работали сегодня? У них словно муравьи под кожей бегали. Лица постоянно подергиваются. Да, они все находятся под телепатическим контролем здесь, где машина может работать в полную силу, независимо от магнитных токов. Но машина не может помешать этим токам играть на нервах адскую музыку. Вон даже Сондат не может найти лекарство, которое успокоило бы нервы у него и его людей! — Он застонал, отвернулся и приглушенно добавил: — Рано или поздно здесь все сойдут с ума.
Я ничего не ответил. Я был ошеломлен тем, что Уилл собирается оставить меня и бежать в одиночку. Это означало, что Уилл больше не был Уиллом. Он стал кем-то другим, каким-то меланхоличным и одновременно нервным типом. Возможно, он скоро забудет меня, забудет все и сбежит. Я закусил губу, потому что эта боль была лучше душевной. Уилл бросит меня…
Я не мог уснуть. Я наблюдал за тысячами баймеров, толпящихся вокруг. Они притащили на себе все свои пожитки. Я видел их тенты с кровлей из древесной коры, большие металлические горшки и прочую посуду, валявшиеся вокруг музыкальные инструменты, к которым никто не прикасался. Некоторые баймеры, вероятно, были новичками, прибывшими недавно, как Оро Таркид и его племя. Наверное, им понадобилось три миграции, чтобы добраться до вулкана. Три недели. Я видел, как новички спокойно засыпали. В то время, как те, кто прожил здесь недели и месяцы, уснуть не могли — слишком взбудоражены были их нервы. Но почему?
Эта мысль не давала мне покоя.
Почему баймеры, остававшиеся на поверхности планеты, не проявляли никаких признаков нервного расстройства. Что давало им иммунитет? Оро Таркид говорил что-то об этом, что-то о структуре их нервной системы, адаптирующейся к этой планете. Но они же по-прежнему на планете, и нервная система у них все та же.
Была какая-то грань в их повседневной жизни, может, пища, может, ритуалы, унаследованные от предков, что делало их неуязвимыми от ужасных нервных расстройств, так беспощадно обрушившихся на Сондата и его команду, а также на Эдит Дюпре, Уилла и меня самого… Но чего не хватало здесь?
Я почти додумался до ответа! Он ворочался где-то в подсознании, и я понимал, что огромное значение имеет, сумею ли я вытащить его на поверхность. Я почти ухватил его за хвост, но никак не мог облечь в материальную форму. Это все равно, что вы пытаетесь припомнить какое-то имя и не можете, пока не перестаете думать о нем. Наконец, я постарался выкинуть из головы все мысли и лег спать на теплом, лавовом полу. Уснул я мгновенно.