Остальные члены семьи молчали. Им о многом приходилось молчать. Раскинувшееся вокруг плоскогорье — для них своеобразное море. Но здесь, у подножия обсерваторской горы, они даже не могут представить себе спокойной морской зыби, уходящей за горизонт.
— Конечно, мы ездим на празднества первых пионеров, — заметила осторожно жена. — Побывали даже в Претории.
— Там чувствуешь себя так, словно ты слился со всем, что происходит в Южной Африке, — улыбнувшись, сказал муж.
Я понял, что мы непреднамеренно заставили их насторожиться. Для единственного важного — Южной Африки — мы посторонние. Они буры, а мы иностранцы.
Здесь друзья собираются поиграть в кегли или бильярд, выезжают в парк на воскресные пикники — и так день за днем, год за годом. Они носят имена дю Плесси, Бота, Янзен и Лоу и являются рядовыми людьми без положения в обществе, но они охраняют нечто ценное — миф о Южной Африке.
Они орудие бога в пригороде Иоганнесбурга. А посему они не жеманятся ни перед кем. Все, кто приходят извне, — для них чужие, и учиться у них нечему. Соблазны внешнего мира их не привлекают. Покинувший проторенную дорогу становится предателем.
Их праотцы шли на север и вспахивали новые земли. Их судьбы стали историей Южной Африки. А внуки их внуков превратились в патриотов, которые ничего не испытали. Они принимают на веру все, что рассказывают им близкие. Законы о труде Яна де Клерка навсегда усмирили кощунственные притязания кафров и предоставили регламентированный покой тем белым, у которых исчез дух пионеров.
— Нам нужны эмигранты, — миролюбиво заявил Виллем дю Плесси. — Мы сильны, но нас не так уж много. Однако эмигрантов следует подвергать испытаниям: либералы не должны проникать к нам. И никаких славян. Как-то приехали сюда поляки. Они оказались грязными и ненадежными. Итальянцы неряшливы и доверять им нельзя. Французы нечистоплотны и ленивы.
— А вы разве в некотором роде не француз?
— Французы выгнали нас, и мы были вынуждены обосноваться здесь, — ответил он. — Они преследовали кальвинистов.
— А что вы скажете о шведах? — поинтересовался я.
— Для Южной Африки они подойдут, — заверил он. — Еще немцы и голландцы — народы, которые трудятся не покладая рук и никогда не теряют своих качеств.
Супруга хозяина вытащила из печки жаркое. Бэкон, яйца, поджаренный картофель, помидоры. Не хотели бы мы пообедать с ними? Нет, мы должны идти.
— Мужу вечером на работу. Поэтому обед у нас сегодня рано.
Дю Плесси вновь вернулся к вопросу об эмигранттах.
— Самое плохое — это то, что европейцы, когда подумаешь, тоже чужие для нас, хотя они и белые.
Это открытие удивляло его: ни черные, ни белые не были настоящими южноафриканцами. Нельзя прийти откуда-то из другого мира и нельзя уйти в никуда. Черные представляют собой не людей, не творение бога, а лишь угрозу. За ними идут иностранцы, либералы и англичане. Им тоже отводится место в мифе о Южной Африке, который он охраняет у бильярдного стола в субботний вечер и во время церковной службы в воскресное утро. В центре — избранники божьи, окруженные государством язычников.
До сих пор мне не приходилось встречать человека, столь просто разделявшего людей на группы и нации. Это был апартеид в его исконном значении: раздел. То, что разделил господь, не должны объединять люди. Это касается не только подлых кафров — они давно уже отброшены в сторону. Дю Плесси ставили под сомнение всех, кто не были бурами.
Именно поэтому столь удобен апартеид духовно. Он позволяет взваливать вину за все печали и несчастья на другую расу или группу. Он уничтожает чувство индивидуального различия. Все, кто не с нами, — наши враги.
— Останьтесь, пообедайте с нами! — вновь обратилась к нам госпожа дю Плесси. — Обед сейчас будет готов. Должны же вы что-нибудь поесть!
Нет, к сожалению, у нас не осталось времени. Они были любезны потому, что мы белые и друзья его прежнего шефа, с которым он вместе сражался под Тобруком. В разговоре мы не упомянули обстоятельств нашего отъезда из Родезии.
Мы попрощались с молчаливым удивленным мальчуганом. Было приятно побывать у них, и мы, вполне естественно, высказали на прощание комплимент в адрес Южной Африки. Здесь встречаются разные люди, заметили мы. Виллем дю Плесси был польщен, поскольку мы произнесли это как похвалу.
«Он тоже жаждет всего, чего ему не удалось добиться», — подумал я. Какой он представлял себе жизнь до того, как было разделено имение отца — этого мы не знаем. Но думаю, что буду прав, если предположу, что он никогда не увидит моря. За ним не приедет автобус и не отвезет его на берег. Море со всех сторон, за исключением одной, граничит с неизвестным, к которому дю Плесси совершенно равнодушны.
Он рад комплиментам, которые мы высказываем в адрес Южной Африки. Надеемся, что он еще долго будет жить и встречаться со многими «настоящими людьми», с теми, кто первыми пересекли море и обосновались здесь. Это он рассматривает как родовую наследственность, несмотря на то, что миллионы людей не похожи на него и не говорят на его языке. Его мечты вознеслись над Южной Африкой. Южная Африка — это он сам.
ЗНАЧОК НА ОТВОРОТЕ ПИДЖАКА
Правление партии Африканский национальный конгресс находится на улице Вест-стрит. Так значилось в телефонном каталоге. В Родезии мы привыкли к тому, что деятельность африканских партий запрещена государством. Набрав телефонный номер, мы не услышали ответа.
Мы сели в автобус, следовавший на Вест-стрит. Вдоль улицы расположились мелкие пошивочные мастерские, магазины оружия и аукционные магазины. Помещение правления оказалось закрытым, стекла выбиты, двери сорваны с петель — дом был пуст. На стене еще можно было увидеть лозунги: «Паспорт означает рабство!», «Мы требуем платить минимум один фунт в день!» Но текст был наполовину исчеркан нецензурными словами, которые кто-то написал красным мелом.
— Куда переехал Конгресс? — спросили мы у проходившего мимо африканца.
Тот в ужасе тряхнул головой и бросился бежать.
Мы вошли в магазин красок. Рыжеволосая девушка вывела нас на тротуар и указала дорогу.
— Эти бузотеры, — сказала она спокойно, — месяца два назад убрались отсюда. Сейчас они где-то вон там за углом.
Ей были безразличны все африканские объединения. В магазин вошел сикх. Его никогда не подстригавшиеся волосы были покрыты белым тюрбаном. Девушка исчезла, чтобы обслужить клиента.
Новое помещение Конгресса находилось на маленькой улице, в нескольких кварталах от Вест-стрит. При входе нас остановили две белые дамы, но когда мы сообщили им, кто мы такие, нас проводили в просторный подвал из бетона. Там в центре стоял стол для пинг-понга, заваленный трафаретами и листовками, и черная женщина складывала их в пачки.
Вдоль стен сидя спали несколько мужчин. У них с собой были чемоданы и одеяла. Мы поняли, что они прибыли сюда издалека. Несколько женщин в зеленых блузах— форме Конгресса — спустились по лестнице и молча уселись в ожидании распоряжений.
Никто не заговаривал с нами, на нас просто не обращали внимания. Мы открыли дверь в комнату со стеклянными стенками. Там сидела белая женщина и разговаривала по телефону. Кончив, она представилась:
— Меня зовут Марселль. Мы поджидаем автобус с африканцами из Блумфонтейна. Но полиция задержала его. К началу собрания он не успеет. Полиция охраняет все въездные дороги в Иоганнесбург.
Я поинтересовался телефоном. Ведь мы пытались позвонить.
— У нас новый номер. Его нет в каталоге, но полиции безопасности он известен. Иногда в трубке слышится слабый щелчок, и тогда мы знаем, что детективы раздобывают материал для нового донесения.
Она говорила это равнодушным голосом и, казалось, была занята своими мыслями. Если мы хотим встретить кого-нибудь из руководителей, нам следует пройти в другие ворота за углом.
Мы вышли на улицу. Трое белых мужчин на тротуаре проводили нас взглядами. Затем мы оказались в коридоре с различными табличками на дверях: ревизор, портной, адвокат. В дальней комнате вокруг письменного стола стояла группа африканцев. Они о чем-то беседовали.