Он поднялся, чтобы открыть собрание. Ведь без служителей религии нельзя обойтись. Все встали и пропели миссионерский псалом, а затем неофициальный национальный гимн:
Потом последовала молитва за Лутули и песня против паспортных законов. Мы сидели, пока пастор читал короткую проповедь. Он ее закончил словами:
— Я стар и по земле мне ходить осталось недолго. Африка принадлежит вам.
Мы снова встали для общей молитвы.
«Боже, пусть свобода придет к нам в нашей земной жизни, до того, как ты возьмешь нас к себе».
Настроение, царившее в зале, описать невозможно. Здесь присутствовали добрая воля и спокойствие. Ребенок смотрел из-за плеча матери. Какой-то мужчина листал страницы паспорта. Несколько женщин запели мелодию какого-то псалма, и вскоре к ним присоединились все. Но слова говорили не о боге, а о потерянной для них Африке. Я чувствовал себя почти беспомощным, я слился с этими бедными, стойкими, милыми людьми, слушавшими проповедь пастора о милосердном самаритянине и певшими христианские песни. Выйдя отсюда, они вновь превратятся в людей, потерянных для христианства, ибо оно слишком трусливо, чтоб взять их под свою защиту, хотя ему давным-давно известно все происходящее.
Генеральный секретарь — адвокат Оливер Тамбо — зачитал обращение отсутствовавшего на собрании Лутули.
— Пусть ржавеют броневики и танки! Мы никогда не дадим нашим врагам повода вызвать нас на открытое выступление.
А затем он уже сам продолжал:
— Как нам избежать конфликтов, на которые общество толкает нас только для того, чтобы мы подорвали свои силы в бессмысленной неорганизованной борьбе? Мы честно и открыто говорим, что человек не может жить в условиях жестокого угнетения. Это вызывает раздражение и насилие, гибнут невинные. Наша политика, отвечает правительство, не уступать! Уступи мы, вы потребуете еще больше. Так продолжается давно. По-* чему это должно повторяться то в одной, то в другой стране на всем земном шаре?
В конце зала появилось несколько белых, и Тамбо прервал свою речь:
— Разрешите от имени собрания сказать добро пожаловать господам Патерсону и ван Рейну из политипе* ской полиции. Поскольку собрание имеет частный характер, я предлагаю считать их делегатами.
Затем выступил черный адвокат Дума Нокве. Недавно он успешно привлек к судебной ответственности двух полицейских за жестокое обращение с заключенными. После него говорили представители Конгрессов других рас и один из лидеров Либеральной партии — Патрик ван Ренсбург. Позднее, в Лондоне, мы часто встречались с ним. Он занимался там организацией бойкота южноафриканских товаров. Раньше он работал консулом в бельгийском Конго, но совесть побудила его отказаться от этой службы. Когда он вернулся в Иоганнесбург, в газете опубликовали статью с требованием повесить его, как предателя бурской крови. У него отобрали паспорт, но ван Ренсбург, повидавшись лишь со своей невестой, скрылся от полиции в Свазиленде. Успехи и мужество Патрика ван Ренсбурга подняли авторитет партии в глазах африканцев. Сейчас либералы борются вместе с черными, а не только за них.
На трибуну поднялась Лилиан Нгойи — лидер борьбы женщин против паспортного режима. Ей сорок пять лет, но выглядит она на тридцать. Лицо ее одновременно материнское и озорное. Она единственная женщина в правлении Конгресса и стыдит мужчин за то, что они не решаются сжечь паспорта и отправиться в тюрьму. Женщины — наиболее решительные борцы за будущее Южной Африки, хотя времени у них меньше: они являются той частью старого родового общества, которая обрабатывает землю, пока мужчины, покуривая, сидят в тени деревьев.
Лилиан Нгойи — организатор женских шествий, которых больше всего боится правительство: спокойные веселые женщины, покачивая бедрами, идут с поднятыми вверх большими пальцами рук и язвительно смеются.
На трибуне она чувствовала себя как дома. Ее ноги оставались на месте, но тело двигалось, руки жестикулировали, лицо выражало все, о чем она говорила. Нгойи выступала без подготовки, ни с кем не советовалась. Она только что пришла прямо из Орландо, от своей швейной машины, где шила блузы для членов Конгресса. Сейчас эта женщина вдыхала мужество и жизнь в своих слушателей.
— В Мидоулендзе вырубают деревья. Строят для нас настоящий концлагерь, в котором мы должны будем провести остаток своей жизни. Мы не можем обещать вам ничего, кроме слез и кровопролития. Вы никогда не прольете крови других людей, но сами будете ее терять. Многие женщины уже погибли в борьбе против паспортных законов. Дубинки полицейских сделали калеками их детей.
Слова летели над нами — простые и понятные. Всем существом своим она протестовала против несправедливости.
— Каждый из вас из-за паспорта становится золотым рудником. Каждый должен регистрировать переезды с места на место, чтобы получить разрешение на аренду комнаты. В своих квартирах мы уже не чувствуем себя дома. Мы идем за кастрюлей к соседям, и нас арестовывают. Мы не взяли с собой паспорта. Но правда подобна жалящей пчеле: мы безоружны, но наше оружие — это мы сами, наши голоса…
Было трогательно смотреть на людей, борющихся за элементарные права: жить там, где хочется, быть вместе со своей семьей… Картина напоминала первых христиан на арене римского цирка.
С места поднялся адвокат Дума Нокве:
— Дамы и господа, полиция снова сделала нам честь своим посещением.
Тысячи собравшихся недовольно закричали.
— Прошу соблюдать порядок! Полиция лишь выполняет свой долг. Давайте все вместе споем «Somnande la Sthuli» — «Мы пойдем за Лутули, куда бы ни повел он нас».
Люди размахивали флажками, танцевали. На эстраде появились пять полицейских и несколько шпиков в гражданской одежде, они поспешно собрали все документы и удалились.
Старый пастор оперся на посох и нагнулся ко мне:
— Они запретили в стране Маркса и Ленина. Но в Африке за национализмом стоит Библия. Им следовало бы запретить и ее.
Во время перерыва я вышел, чтобы встретиться и поговорить с Лилиан Нгойи. Человек из тайной полиции фотографировал белых, выходящих с собрания. Архив пополнялся во имя безопасности. Фотографирование менее нескромно, чем личный обыск.
Лилиан рассказала о своей жизни. Отец Лилиан был рудокопом и зарабатывал 30 крон в месяц. В семье было шестеро детей. Дедушка по линии матери был священником методистской церкви, мать — прачка. В круглой, крытой дерном хижине мать стирала белье для одной белой семьи. Раз в неделю она с корзиной белья на голове, ведя Лилиан за руку, отправлялась к черному ходу дома, где жила белая семья.
Лилиан училась, чтоб стать преподавателем, но не хватило денег, и она стала медсестрой, а потом горничной, но не в самом Иоганнесбурге.
После короткой супружеской жизни (ее муж был шофером) Лилиан перебралась в Орландо, где нет воды и света. Она жила в одной комнате со своими двумя детьми и родителями. Кухня была на улице. Утром одевались за ширмой из собственного одеяла, которое держали в зубах.
Потом она вместе с двумя женщинами помогала одной австрийке шить блузы и работала так четырнадцать лет вплоть до ареста за «государственную измену». Активно участвовала в работе профсоюза текстильщиков. Здесь обнаружились ее организаторские способности.
Несколько лет назад, когда проводилась кампания пассивного сопротивления, она полностью уяснила свою цель. Как говорит Лилиан, ее цель «поддерживать мерцающий в Орландо свет».
Вместе с несколькими женщинами Лилиан пошла на почту в Иоганнесбурге и написала за столом «только для белых» телеграмму премьер-министру Малану: «Южная Африка — мирная страна… Вспомните, какая участь постигла Гитлера в Германии и Муссолини в Италии». Ей оставалось только подписать телеграмму, когда полиция арестовала ее за нарушение законов апартеида.