Если подобных улик не найдено, полиции трудно доказать, что руководители клубов «занимаются обучением» детей. С этой целью полиция неделями шпионит за каждым клубом. Однажды четырнадцатилетний мальчик в поле напевал что-то собравшимся вокруг него детям. Вдруг из-за кустов появились полицейские, они разогнали детей ударами резиновых дубинок, обвинили мальчика в том, что он учительствовал, и учинили ему в участке допрос.
Обычно клубный взнос составляет две кроны, и от учителя, получающего самое большее 40 крон в месяц, требуется самопожертвование и мужество. За последнее время двадцать пять руководителей клубов по приговорам суда были оторваны от своих семей и высланы в отдаленные деревни.
— У нас нет никакой возможности противостоять государству, — заявил мне высокий учитель африканец. — Детям запрещено сдавать выпускной экзамен за восьмой класс, если они не посещали школу банту. Если они не окончили школу банту, их не принимают на работу. Но и по окончании этой школы они все равно не получают приличной работы, поскольку плохо владеют английским языком.
— На что вы живете?
— Я работаю на бензоколонке. По образованию я учитель, но я не хочу иметь дело с новой системой образования.
— Трудно подыскать руководителя клуба?
— Многие клубы закрыты. Никто не отваживается идти на риск. У меня у самого семья.
Детские игры, которые устраиваются ради лучшей жизни, произвели на нас самое большое впечатление из всего, что мы видели в Южной Африке. Это более всего свидетельствует о том, что смирительные рубашки неизбежно окажутся на тех, кто их готовит.
Самые младшие, которые были в церкви, выходят на улицу, осторожно осматриваясь. Проходя по песку, они стирают ногами изображение пальмы и носорога, вещей, незнакомых для этой местности, расположенной высоко над уровнем моря. Они поднимают большой палец руки — знак приветствия Конгрессу — и исчезают.
Внешне кажется, что урок идет беспланово. Учитель задает вопросы, вероятно, с учетом нашего присутствия.
— Что такое свобода?
В конце концов один тринадцатилетний мальчик отвечает:
— Избегать нарушения законов.
— Как мы можем устанавливать контакты с другими?
— А не могут ли люди различных рас посылать свои адреса и фотографии в клуб по переписке при газете «Друм»? — предлагает кто-то.
— Уедут ли европейцы куда-нибудь в другое место? А про себя: «Когда наступит то время, которое должно наступить».
— Нет, — отвечает одна девочка очень серьезно, — здесь самое лучшее место, и им не следует терять его.
Площадка из гравия, заброшенная церковь, сточная канава. Дети из локации в лохмотьях. Африка, майе-буйе — вернись к нам!
РАЙ ДЛЯ РОЖДЕННЫХ НЕСЧАСТНЫМИ
Мы зашли в департамент по делам неевропейцев и попросили, чтобы нам официально показали локации — мы охотно бы посмотрели их фасад, как всякие иностранные посетители или журналисты. Мы не могли сознаться, что уже побывали там, поскольку у нас не было на это разрешения. Один любезный служащий-бур повез нас в своем фольксвагене и по пути буквально засыпал нас цифрами.
— Мы ежегодно расходуем три с половиной миллиона фунтов на жилища для туземцев. Все это из карманов белых, и ни пенни не поступает назад. Здешние белые очень великодушны.
Мы медленно проехали мимо лачуг, перед которыми дети гоняли мяч и суматошно бегали куры.
— Лучше всего ехать там, — сказал господин ван С. — В этих лачугах дурно пахнет. У их владельцев, конечно, есть деньги, но они не умеют хозяйничать. У некоторых есть машины, а дома гниют. При всей их бедности всякой вони у них предостаточно.
Он захохотал, склонившись над рулем. Мы молчали. Я подумал, что он сказал это, чтобы проверить, насколько мы на его стороне, так как внезапно он умолк.
— Мы никогда не скрываем трущоб от посетителей. Пожалуйста, фотографируйте! Это наследие предыдущего правительства. Разве они живут не как животные?
— А разве они — не животные?
Он не дал себя спровоцировать.
Мы были в Ньюклере, поблизости от Софиатауна.
— Эта часть города входит в наши планы переселения. Цветные будут жить здесь, а банту будут выселены в другие места. Мы опасаемся, что в противном случае цветные будут эксплуатировать своих черных братьев.
Многие дома стояли пустыми, с выломанными дверьми. Чиновник указал на них, как на свидетельство плохого ухода. Мы не стали говорить о том, что произошло здесь в последние недели: об этом сообщалось во многих газетах. Полиция оцепила улицы и прочесала дом за домом. Африканцы, имевшие разрешение на проживание, были лишены его в полицейском участке. Часть из них была вывезена в Мидоулендз, другая — в резервации. Семьи не осмеливались ночевать дома и в страхе бродили вокруг по железнодорожным насыпям и по равнине.
— Поедемте навестим одного школьного учителя из цветных. Он может рассказать о многом. Лучше, если вы услышите об этом сами.
Мы постучались к учителю.
— Странно, — сказал господин ван С. — Я ведь предупредил его, чтобы он был дома.
Он обежал вокруг дома и заглянул в окно. Затем обратился к нам, улыбаясь:
— Н-да, конечно, нет смысла ломиться в дом.
Утро было прохладным. Мне вспомнилась одна черная женщина, на которой было надето три ситцевых платья, одно поверх другого. Самое изношенное было желтого цвета, в кармане которого, возможно, были деньги. Затем было зеленое платье, а сверху голубое.
Мы остановились перед низким кирпичным зданием, у которого стояла очередь. Единственная асфальтированная дорога в локации вела к конторе надсмотрщика.
— За чем они стоят?
— Пытаются получить разрешение на работу и на проживание в стране.
— Значит, сейчас, когда они стоят в очереди, у них еще нет разрешения. Значит, их могут арестовать. Если им встретится полицейский по пути от станции до конторы, они не успеют ничего сделать.
— Бывает и так. Но как мы уследим за всеми, кто направляется сюда? Собственно говоря, они должны иметь при себе документы от комиссии по делам туземцев с места прежнего жительства. В противном случае их отсылают обратно за получением таких документов.
— За сотни миль?
— А что же делать?
Он пожал плечами, и мы поехали дальше, чтобы посмотреть большой гараж, владельцем которого был один африканец-делец. Мы узнали, сколько он зарабатывает, а также, что у него в услужении есть люди, которыми он распоряжается совсем как белый. Затем мы осмотрели шикарную виллу, построенную врачом африканцем в Дьюбе — «локации для среднего класса».
— Черные рабочие построили дом для одного из своих. Они служат своему пароду. И врачу нечего бояться конкуренции и завидовать белым. Вот вам пример положительной стороны апартеида, а за границей видят только отрицательные стороны.
Мы проехали в Орландо. Город был безлик, как военный лагерь. Мы с трудом отличали один дом от другого. Кроме номеров у них были названия. Один назывался Иерусалимом, другой — Голиафом. Мы приняли школу за большую общественную уборную. Веранда с голубым полом, остов автомобиля… Были ли мы здесь раньше? Мы все время пытались вспомнить: кажется, там жила одна молодая семья, где любили Моцарта, там жила девочка-подросток, одна со своими братьями и сестрами, потому что родители сидели в тюрьме за нарушение паспортного режима. И где-то на той стороне за ближайшими железными крышами жила семья Ко-санге. Лиза, Вилли, Петер, Анжела…
Поездка становилась почти невыносимой. Наш гид знал наизусть одни цифры, но совсем не был знаком с другими — например, цифрами, говорящими о том, что некоторые локации с населением 100 тысяч человек имели только одного врача, что миссионерам сплошь и рядом не разрешали посещать больных и что в некоторых локациях умирает до 65 процентов детей.
— Если бы туземцы не были такими добродушными, у нас произошла бы революция, — откровенно признался господин ван С. — С ними легко иметь дело. Но в обязанности государства входит расправляться с гангстерами и агитаторами. Многие школы и университеты, церкви и профсоюзы неправильно поняли свои задачи. Вы, наверное, не знаете, что в процессе о государственной измене упоминалось пятьдесят различных организаций?