Но важнее всего то, что города создают у их жителей повое самоуважение и гордость: чувство того, что они и и скорби и в радости стоят на одном уровне с остальным человечеством. Поэтому города являются единственной надеждой на будущее забвение расовых различий в Южной Африке. Вопреки апартеиду черные и белые имеют здесь больше общего, чем в других частях Африки. лишком долго жили они бок о бок, чтобы не подражать л руг другу. Они привыкли к взглядам друг друга и к совместному труду. Правительство не хочет, чтобы так было, но многие мечтают об обществе, зависимость различных частей которого друг от друга будет не вынуж «ленным злом, а основой благополучия.
Возможно, что городские африканцы живут в Содоме, но в их руках единственный компас, которому стоит следовать.
УТРО В ТРАНСВААЛЕ
На рассвете африканец, сторож гаража, открыл нам дверь, мы сели в машину и выехали из Иоганнесбурга. Накануне Вилли Косанге дал нам адрес фирмы на Майн-стрит, где продавались подержанные автомобили, и мы за небольшую плату взяли напрокат зеленый форд «Префект». За машину платили посуточно, поэтому мы хотели наиболее целесообразно использовать время, ибо в нашем распоряжении было только два осенних дня.
Два ночных сторожа, сидя на краю тротуара, играли в кости. На углу Ловедей-стрит на нас чуть было не налетел подметальщик улиц, ехавший на велосипеде. В западной части неба прямо перед нами были еще видны последние звезды, а в здании «His Majesty’s Building» уборщицы уже зажгли свет. Проехав по знакомым улицам, мы покинули пустынный центр города.
Мы разбудили собак в Вредедорпе, но индийский ребенок, спавший у двери дома, не проснулся. Из Коронейшенвила, нового поселения для цветных, в сумерках у подножия терриконов было видно кладбище для людей смешанной расы, густо уставленное крестами.
На лугу стояли забытые карусели и несколько ларьков. Многие семьи держали на своих участках кур, которые тихо копошились в загончиках, обнесенных сеткой.
Через Софиатаун и Ньюклэр мы проехали при свете фар. Там уже многие встали до рассвета, обеспокоенные тем, не окажется ли какая-либо из шестидесяти четырех страниц паспорта не в порядке, не опоздать бы на работу на фабрику, где изготовлялись консервы и упаковывались в целофан чулки, не оказаться бы без работы к вечеру, не остались бы голодными дети.
Некоторые встали рано, чтобы разогреть кашу и кофе. Их еще не держат ноги, а глаза слипаются от сна; женщины, снимавшие с веревок белье, вряд ли заметили нас. Со стопками чистого белья на голове или под мышкой им нужно идти в город, в дома белых. Около местного магазина несколько собак рылись в пустых ящиках из-под овощей.
В разрушенной части Софиатауна люди спали на голых фундаментах домов. Некоторые разбили палатки среди разбросанных кусков штукатурки, но большинство закутались в одеяла и лежали скорчившись, тесно прижавшись друг к другу или вытянувшись прямо, как гороховые стручки. Мы увидели старика с повязкой слепого на рукаве. Он спал на голой земле. Рядом с ним спала женщина, а среди камней спали дети. Какой-то человек сидел, уперев подбородок в колени, и смотрел прямо перед собой, то ли задумавшись о чем-то, то ли в состоянии прострации. Было только восемь градусов тепла, и ветер нес песок в глаза проснувшимся.
В это время бульдозеры уже кончают работу и уезжают. Как-то раз они прибыли в десять часов вечера и работали до часу ночи. Спавшие жители поднялись, собрали пожитки, и меньше чем за час их дом был превращен в руины. Восемь семей остались бездомными. В Софиатауне дома сносятся, как правило, зимой.
Уолтер Сисулу рассказал нам, как он, вернувшись со скамьи подсудимых с процесса, на котором его обвиняли в государственной измене, не нашел своего дома. Он был снесен. Муниципалитет и Организация банту по реконструкции заявили, что их задача состоит в том, чтобы сносить дома, а не доставать жилье для нуждающихся. Но африканцы, которые ограничены в свободе передвижения и вынуждены зарабатывать на пропитание, не имеют ни времени, ни возможности искать жилье в перенаселенном Иоганнесбурге.
Мы были всего в восьми километрах от здания муниципалитета, но добропорядочные белые обычно ничего не знают о людях, спящих на земле в Софиатауне. Они там никогда не бывают, а газеты преуменьшают значение подобных событий: двадцать разоренных индийцев, которым пришлось искать приют в храме хинди, должны были бы быть более предусмотрительными.
Власти знают, что для африканцев Софнатаун — сим «вол свободы. Но эта свобода кажется большей, чем есть в действительности. Ибо это не локация, а открытый район, где население может иметь землю, арендовать и покупать ее свободно другу друга, и его улицы не безымянны.
Мы покидали Софиатаун, когда солнце только показалось из-за горизонта. Позади нас, на фоне светлеющего неба, виднелись силуэты черных телефонных столбов, словно виселицы, возвышающиеся над домами.
Мы ехали на север от крупных локаций мимо чуть видневшегося вдали Мидоулендза, а навстречу мчались рейсовые грузовики и африканцы на велосипедах. Дорога шла вдоль железнодорожной насыпи, на которой раскачивались белые цветы. Но вокруг них не вились насекомые — была поздняя осень.
Мимо прогрохотал паровоз с большими цистернами, наполненными водой. Это был тихоходный поезд, мотавшийся туда-сюда по пустыне. Б окнах четвертого класса сплошь черные лица — это на работу в шахты направлялись жители Ньясаленда. Они проехали через Родезию и Бечуаналенд и делали пересадку в Мафкинге. С первыми лучами солнца они должны прибыть в город золота и в зале ожиданий стоять, пока не явятся агенты по найму рабочей силы и представители комиссии «Нейтив лейбор» для Родезии и Ньясаленда. Грамотные успеют за это время перечитать объявления для неевропейцев, а затем их всех на грузовиках доставят в бараки, где они будут жить в одиночестве, оторванные от остального города.
Через несколько лет они возратятся домой, после того, как смогут собрать деньги на дорогу в Ньясаленд и еще немного на все остальное, но их взгляды изменятся от соприкосновения с миром белых. Многие оставили на родине жен и невест, некоторые — детей, а остальные были слишком молоды, когда направились в путь. Но самые старшие пробыли на шахтах уже двенадцать лет, и их дети, оставленные у озера Ньяса, успели забыть отцов.
Проехав шахтерские города Родепорт и Крюгерсдорп, мы остановились около только что открывшейся сельской лавочки. Торговец варил на газовой плите кофе в эмалированном кофейнике. Было свежо, и он включил нагреватель, работавший тоже на газе. Затем он убрал несколько больших буханок и кусков хлеба с прилавка, толкнул ногой молочный бидон, осмотрелся и помедлил секунду, раздумывая, как к нам обратиться.
— Сэр? Мадам?
Мы купили бутылку сидра и одну из спрятанных им буханок хлеба. Он сунул деньги в ящик, записал сумму на большом листе бумаги. Затем с внезапным удивлением посмотрел на нас:
— Иностранцы?
— Да.
— Здесь давно не крашено, — пробормотал он извиняющимся тоном. — Кроме того, я не вставил стекла в рамы. Откуда?
— Из Швеции.
Он повернулся и начал что-то искать на полке.
— Анчоусы в соусе из омаров из Греббестада, — выговорил он с трудом. — Поставщик двора.
Он протянул нам банку, крышка которой была готова лопнуть от брожения.
— Здесь у нас никто не ест такое. Хотите взять? Бесплатно.
Он хмуро улыбнулся и повесил несколько колбас на крюк.
— Как идет торговля? — спросил я после того, как мы поблагодарили его.
— Не настолько хорошо, чтобы кто-нибудь захотел купить эту лавочку. Сюда мало кто заходит. Вы сегодня первые покупатели у меня. Знаете, сколько я держу лавочку открытой? С семи утра до восьми вечера.
Тринадцать часов в день! Можно подумать, что я индиец…
— Но вы же сводите как-то концы с концами?
— Сводить концы с концами, в каком смысле? — Спросил он и внезапно прекратил разговор.
Мы свернули на небольшую дорогу, которая, видимо, вела к ферме, но нигде не было видно человеческого жилья. Мы уселись в пышной траве, среди бурых растений, похожих на хмель. Вокруг нас простирались пастбища, кукурузные поля и аллеи, которые вели неизвестно куда. Здесь, в глубине Трансвааля, банка с анчоусами, когда мы ее проткнули, зашипела как змея. Мы поели хлеба, запили его сидром. Над нами на голой ветке эвкалипта сидела сизоворонка, и ее оперение поблескивало как неяркий ночник. Было восемь часов утра. Так прошел наш завтрак.