Мы исследовали русло речки, сухое и потрескавшееся; корявые ивы и заросли купыря словно сторожили течение воды. Осы и скорпионы спрятались на зимнюю спячку между камнями и в трухлявых деревьях. Не было видно никакой живности, кроме кролика, величиной с футбольный мяч, который замер при нашем появлении, а затем бросился бежать в сторону горы Витватер и исчез из виду.
По мере нашего продвижения на северо-восток почва становилась все менее плодородной, поселки встречались все реже. Здесь, на африканском высокогорном плато, простиравшемся до самого Судана, нам изредка встречались огромные камни. Одни из них походили на глыбы, свалившиеся из космоса, другие — на детские головки, на которых скульпторы забыли высечь лица. В этой местности людям легко будет вступить в контакт с пассажирами «летающих тарелок», и нам очень хотелось, чтобы в Южной Африке приземлилась неизвестная армия из космоса и вызвала такой ужас, который заставил бы объединиться белых с черными.
Но за этими скалами, когда-то, до разделения на белых и черных, жили бушмены, которые высекали свои силуэты на камнях, и тем самым положили начало искусству.
Снова появилась железнодорожная линия на Бечуаналенд, и дикие голуби, которые, говорят, появляются здесь только тогда, когда желтеет кукуруза, собрались в стаи вдоль путей и отгоняли мелких птиц. На крыльце зеленого дома, перекрашивавшегося множество раз, стояла цветная девочка и вытрясала коврики, настолько изношенные, что была видна основа. На коньке крыши над ее головой безостановочно вращался флюгер.
Девочка вскоре вышла на солнечный свет и положила коврики на перила. Мы не видели рядом других домов и не знали, живет ли она в этом доме со своей семьей или только прислуживает у белой семьи. Она наклонилась вперед и посмотрела из-под грейпфрутового дерева на железнодорожный путь и дорогу, по которой мы ехали. Казалось, она задумалась над тем, не ждут ли ее другие занятия где-нибудь вдали от этого высохшего сада, скрипа ветряного насоса и ожидаемого сезона дождей,
ЗА МНОГО МИЛЬ ОТ САЛОНИК
Мы стояли, склонившись над прилавком, и писали открытки. «Африканская осень» — эти слова казались неподходящими, и мы изменили их на «конец сухого сезона». О небольшом местечке в Трансваале много не расскажешь: филиал банка, индиец в своей мануфактурной лавочке, синие фонари полицейского участка на перекрестке, свежеоштукатуренная голландская реформистская церковь со сверкающим петухом на шпиле, в которой африканцам и азиатам не разрешается оскорблять господа своим видом во время воскресного богослужения.
Владельцем лавочки был грек, о чем мы прочли на вывеске. Мы купили сыр, ржаной хлеб и фрукты, которые созревают в это время года: груши авокадо, бананы. Грек заметил, что на открытках мы написали европейские адреса. Его лицо с многочисленными родимыми пятнами было изрезано глубокими морщинками; у него был унылый вид.
— Много ли греков в Южно-Африканском Союзе?
— Да, но не в этом районе, — ответил он, продолжая точить о ремень нож для сыра.
— Есть ли у вас друзья другой национальности?
— Буры не общаются с греками, по крайней мере здесь. В других местах с этим дело обстоит лучше.
— Но ведь здесь гак мало белых. Не чувствуете ли им одиночества?
— Я привык. Я слушаю радио и читаю газеты, но то, <> чем рассказывается там, меня не интересует.
В углу лавочки лежал иоганнесбургский «Стар» и несколько номеров «Кимберли даймонд филдс эдвертайлер». Я взял один из них и прочел о сильном снегопаде в Басутоленде, о завалах на дорогах и заблудившихся туристах. Но на плоскогорье, где мы сейчас находились, днем пригревало солнце, хотя воздух уже не был так прозрачен, как раньше. В другом углу лавочки стояла фигура девушки, вырезанная из картона и одетая в купальный костюм. Она держала в руке катушку с фотопленкой.
— Можете ли вы закрыть лавочку и взять себе отпуск, если захотите?
— Я не стремлюсь в Басутоленд или Иоганнесбург, где работает мой сын, — ответил грек. — Единственное, что я смог для него сделать, это оплатить его заочное обучение. Вы сегодня оттуда? Невероятно!
Часы над полкой гулко тикали, словно билась муха, попавшая в жестяную банку. Казалось, время существует лишь для того, чтобы его отстукивали часы.
— Отпуск? — переспросил он. — В таких небольших пунктах, как этот, лавочка должна быть открыта все время. Жители не считаются со временем открытия и закрытия магазина.
Самое главное — держать лавочку открытой по вечерам, когда жители посещают небольшой бар, расположенный рядом. Перед тем как ехать домой, им требуется купить сигареты, газеты, какие-нибудь консервы, которые они кладут на заднее сиденье машины. Иногда они покупают колбасу и ветчину, которую грек держал заботливо обернутой в станиоль.
— Не желаете ли кофе? — вдруг спросил он и снял с газовой плитки помятый кофейник.
Казалось, он не рассчитывая, что к нему заглянут покупатели.
— Сигарету? — предложил я.
— У меня свои.
Мимо лавочки по дороге прошли два африканца. На них были легкие шляпы цвета хаки, а у одного темные очки от солнца. Наискосок от лавочки на площадке стоял каркас «парижского колеса». Грек пояснил, что владельцы увеселительных аттракционов оставили его здесь после пожара.
От гондол, у которых не было днищ, остались одни крепления. Колесо напоминало остановившуюся планету.
Он посмотрел на газету, оставленную мной на прилавке.
— Вы торопитесь в Басутоленд. Для вас, доехавших сюда от Иоганнесбурга за полдня, это не составляет проблемы.
Анна-Лена и я рассказали о наших поездках по Африке и о людях, с которыми мы встречались. И когда мы спросили, давно ли он сам проделал этот путь, он, в свою очередь, рассказал, что родился в Салониках и разъезжал по Балканам, когда разразилась первая мировая война. Ему было пятнадцать лет, и он помогал отцу — разъездному торговцу тканями.
Однажды вечером несколько пьяных сербов ворвались в трактир, где они жили. «Мы перебьем здесь всех иностранцев!»— кричали они. Отец заговорил по-сербски, сын открыл Библию и стал молча читать.
— На Балканах тогда творилось такое, что и сравнить не с чем, — сказал грек. — Я там многому научился.
Собственный рассказ всколыхнул в нем далекие воспоминания, на минуту он прикрыл глаза рукой, чтобы удержать их в своей памяти. Затем он достал из пачки сигарету «Рембрандт», закурил и тут же сильно закашлялся. У него снова стал унылый вид.
Так как же он попал сюда?
Одни знакомые получили письмо от греков, которые занимались торговлей в немецкой Танганьике, в португальском Мозамбике и в Трансваале.
Он взглянул на потолок и прервал себя:
— Оборвался шнур от выключателя. Если мне нужно зажечь свет, я должен каждый раз вставать на стул и ввертывать лампочку. Ближайший электромонтер живет в десяти километрах отсюда, и его вызов обошелся бы дорого. Но здесь поблизости есть местный житель, который может поставить новый шнур. Я могу пригласить его сюда, но только чтобы никто этого не видел.
Некоторое время его мысли занимали лампочка и запрет прибегать к помощи африканских монтеров, даже в тех случаях, когда не было никаких других.
— В какой-то мере это похоже на Балканы, — сказал ин немного спустя. — Меня тут тоже считают иностранцем, хотя я уже давно живу здесь и выучил африкаанс.
Анна-Лена копалась в игрушках на полке, они выглядели сиротливо на фоне других, более крупных предметов.
— Не трогайте их, они пыльные! — воскликнул грек. — Они больше не в моде. Дети или получают игрушки прямо из Иоганнесбурга, или вообще обходятся без них.