Он производил впечатление сильного человека. Он не видел на своем горизонте никаких туч и не замечал, что причиняет страдания другим.
Мы пожелали хозяевам спокойной ночи и получили ключ от нашей комнаты.
— Закрывайтесь как следует! — напутствовала нас Марти.
— У нас происшествий не бывает, — сказал Корнелиус. — Гранат в шкафах не держим, тренированных собак и сирен на крышах, как у соседей, у нас нет.
— Все же пистолеты у тебя есть, — заметила Марти, чтобы придать нам уверенность в нашей безопасности.
Окна комнаты выходили во двор. Кровать была со столбами, на которых укреплялась противомоскитная сетка. Белая плоская крыша дома потрескивала и похрустывала: ночной холод гнал из нее дневную жару.
ЧТО-НИБУДЬ КРАСИВОЕ О ЮЖНОЙ АФРИКЕ…
Мы проснулись утром. На окне паутина, два зяблика — один серый, другой голубой — на кусте таволги.
Утро, похожее на тысячи других. Южная Африка на пороге нового десятилетия. Как она будет выглядеть через десять лет?
Каштаны с желтеющими листьями недвижны, дождей давно нет. Какая-то птичка с красным клювом и зеле-ними крыльями то и дело бросается на наше окно. Мы подумали было, что она хочет покончить с собой, но потом поняли: она клюет клей, которым приклеено к раме стекло. Мы прозвали ее «клеевой птичкой».
Ранний завтрак: овсяная каша, поджаренные куски хлеба, варенье из гуайявы, терпкий жирный сыр, ветчина и манго. Слуги на молитве отсутствовали.
— Вот эта коробка из-под печенья досталась моему отцу еще во время освободительной войны. Мы храним ее как память, — рассказывал Корнелиус. На нем были шорты цвета хаки и белая рубашка. На улице солнечные лучи просачивались сквозь листву деревьев. На коробке картинка: из дремучего леса выходит охотник с котомкой за плечами.
Мы поблагодарили Корнелиуса за гостеприимство.
— Не стоит благодарности. Заглядывайте-ка лучше к нам еще, когда будете в наших краях.
Он уселся в свой лэндровер и поехал по аллее, чтобы посмотреть на работу подчиненных. Когда мы остались одни, Марти ван дер Мерве сказала:
— Напишите что-нибудь красивое о Южной Африке!
Скоро наш форд «Префект» исчезнет, подобно кораблю в море, но для нее все останется прежним. Я смотрел на ее открытое спокойное лицо, ее глаза словно умоляли о чем-то. Она не была злым человеком.
Когда мы уезжали, солнечные ящерицы выползли из своих норок в фундаменте дома. Далеко внизу в аллее мальчишки из племени бечуана кричали на быков и гнали их на равнину: «Хой, хой!» Между кустами крыжовника, будто по рельсам, ходили цесарки.
Где-то трудились учитель и дети, получая за это право учиться два часа в день. На маисовых полях работали женщины, одетые в юбки цвета хаки или в светло-серые платья. У многих грудь прикрыта куском материи. Ступни ног, покрытые толстым слоем пыли, израненные камнями, огрубели. Малыши сидели за спинами своих матерей.
Мы направлялись на юг, к району севернее Претории. Прямые дороги обсажены эвкалиптами с голубоватой блестящей корой. На обширной равнине несколько низких домов — точно старинная голландская картина. Внезапно появился небольшой городишко с автомобилями фермеров и торговцев перед баром в гостинице, бензоколонкой и реформатской церковью. Когда же мы увидели индийца перед дверью его лавки, нам вспомнилось, как буры в сороковых годах бойкотировали индийских торговцев, чтобы заставить их эмигрировать.
Дело дошло до того, что около индийских магазинов стояли автомашины с громкоговорителями и выкликали имена тех белых, которые покупали товары у индийцев. Сейчас закон о расселении по группам сделал то, чего не могли добиться бойкотом.
Вскоре мы въехали в пологую долину, долину бедняков. Земля — песок и мел; женщина идет за плугом, пятеро детей с опухшими от голода животами. Взъерошенные стебли маиса столь же недвижны, как и груды камней вокруг их. Несколько коров с прямыми разведенными в стороны рогами пьют воду из зеленого пруда.
Слишком мало для того, чтобы жить, и слишком много для того, чтобы умирать, — одна из тех немногих поговорок банту, которую еще не цитировал в парламенте Вет Нел.
Находились ли мы на территории резервации или нет — мы не знали, вывески нигде не было. Через резервации можно проезжать по большим дорогам, но нельзя останавливаться и фотографировать. Впрочем, маленькие резервации бедны зрелищами. Недавно один миссионер получил разрешение посетить резервацию, но лишь после того, как дал обещание не садиться за один стол с африканской семьей. Известному ботанику отказали в просьбе посетить резервацию с целью сбора коллекций цветов, так как думали, что у него другие намерения. Труднее всего получить разрешение на пребывание в резервации антропологам.
Подле хижины у дороги сидели несколько пожилых женщин и вырезали статуэтки из черного дерева. Когда мы медленно проезжали мимо них, одна из женщин поднесла ладонь к глазам — может быть, для того, чтобы посмотреть на номер машины — из какого города мы приехали. Работа у них спорилась. Потом все эти согбенные старики и острогрудые женщины будут продаваться в магазинах редкостей в Иоганнесбурге и разъедутся с туристами по всему свету.
Мы снова оказались в районе белых ферм. Около одной из них протянулась асфальтированная полоса и стоял самолет. Ведь должен же фермер, у которого более 15 тысяч гектаров земли, наблюдать за своим скотом. Мы находились в стране, которая, казалось, была создана для стад буйволов и серых глиняных храмов термитов. Средством сообщения в ней служит самолет или бычья повозка, которая тряско пробирается через пересыхающие летом русла рек.
Перед возвращением в город мы устроили привал и поели. Вокруг нас бугристая земля, кактусы без колючек, трава под ногами похожа на стальную проволоку. Около ветряных двигателей в зарослях мимозы паслись козы. Над далеким маисовым полем, словно столб дыма, поднялась пыль. Мы попытались высосать сок из едких светло-желтых диких помидор. Мимо прошмыгнул заяц. Южная Африка — идиллия девственной природы.
К вечеру мы вернулись в Иоганнесбург и почувствовали некоторое облегчение. Может быть, мы получили недостаточно впечатлений от широких просторов. «Вы не видели Южной Африки!» — эта фраза с различными интонациями повторяется людьми, которые ездят по провинциям. Мы видели пока мало, но гораздо больше, чем ничего. И когда жизнь вернется в свое обычное русло, я не смогу забыть всего, что видел.
Огромный город встретил нас руганью у бара, высокими голосами женщин, кто-то выкрикивал номера лотерейных билетов, дребезжали двухэтажные трамваи. Нас ожидала встреча с Джеком Халперном из Института расовых отношений и обед с Лесли Купером, архитектором и вице-председателем Либеральной партии в Трансваале.
ГОСПОДИН И РАБ
Наше обращение с небелым населением и то, что мы для него до сих пор делали, является неоспоримым доказательством того, что наша христианская вера есть прямая противоположность гнета.
На следующее утро после нашей поездки по стране газеты были полны новостей о принудительных работах на фермах. Молодой адвокат Иоел Карлсон доказал, что принудительные работы не имеют под собой законного основания, и ему удалось привлечь к суду нескольких фермеров. Мы узнавали названия районов, расположенных на запад от Иоганнесбурга, встретили название места, где недавно ели на лоне природы и наблюдали плотный столб пыли над маисовыми полями.
Позвонил наш друг, английский журналист, и посоветовал нам посетить бюро труда на Маркет-стрит. Мы пришли Туда в начале дня. Поток сотен африканцев взбирался по лестнице. Мы увидели, как безграмотные люди дотрагивались до карандаша чиновника в знак того, что уполномочивают его подписать контракт, которого они не понимают. Люди отдавали себя в рабство сроком до шести месяцев, о чем они чаще всего даже не догадывались. Считается, что они «согласились добровольно» отправиться на фермы.