— Нам не следует давать туземцам академического образования. Если мы это допустим, мы обременим себя европейцами и неевропейцами с высшим образованием. Кто же тогда будет трудиться физически?
Невиль рассказывал нам обо всем этом, ведя на высокой скорости машину вдоль побережья на юг. Дорога к мысу Доброй Надежды петляет между виноградниками, среди которых расположились голландские дома XVIII века, пустующие часть года. Владельцы держатся за них лишь по налоговым причинам. Эта дорога одновременно напоминает и узкое шоссе вдоль побережья полуострова Сорренто, всегда заполненное туристскими автобусами, и известную дорогу вдоль Тихого океана от Сан-Франциско на юг.
Капский полуостров — красивейшее место, какое удалось нам повидать. На берегах закрытых, почти круглых, бухт расположились деревни. В воздухе сильно пахнет рыбой и сетями. В старом автобусе, переделанном под лавку, продается копченая рыба снук с лимоном и листьями салата, завернутая в бумагу. Ветер покрыл песком кроны деревьев в лиственном лесу.
Мы забрались на вершину скалы, поднимающуюся на 100 метров над уровнем моря; крохали и морянки бросались в воду за рыбой. Невиль привел нас к гроту на берегу залива Хаут-Бей, где он обычно готовился к зачетам. Здесь было светло и тихо.
Мы поели арбуза и кислых винных ягод. Невиль намекнул на секретный проект по вопросу образования, направленный против правительственных мероприятий: три самых больших университета страны объединились в борьбе за свободу образования. Мы говорили о тех средствах, которые собрали студенты Швеции и Норвегии, о том, как ими следует воспользоваться.
Затем мы переехали на берег залива Фальс-Бей с другой стороны полуострова. Здесь расположились курортные города, море теплее и уже носит название Индийского океана. Опасность встречи с акулами здесь больше. Сейчас в июне, когда с деревьев опадает лист и дует пронизывающий западный ветер, Корк-Бей и Симонстаун совершенно вымерли. Они похожи на наши Ваксхольм и Марстранд в октябре, когда перестают курсировать пароходы, а с парусных яхт снята оснастка.
Мы вошли в прибрежное кафе с зеленой крышей. Пахло цветной капустой и пансионатом. На прилавке разбросаны старые газеты и грязные леденцы. Невиль купил несколько «boerwors» — тонких, соленых, высушенных на солнце колбасок и «biltong» — вяленых на солнце продолговатых кусочков баранины или иногда мяса страуса, который распространен в этом районе страны.
Далеко в бухте на низкой скале мы увидели множество морских львов. А перед Симонстауном стоял на якоре весь боевой флот Союза: три сторожевых катера и несколько минных тральщиков. Остальные корабли, предназначенные для обороны страны от предполагаемого индийского вторжения, находились в руках Великобритании.
Вдоль дороги, идущей через виноградники Констанции, росли дикие белокрыльники, и мы забыли, что большинство красивейших прибрежных городов подпадают под действие закона о расселении по группам. На лежащей вокруг земле, по-зимнему пустой, разыгрывались безмолвные безысходные трагедии.
КАК В СТАРОЕ НЕДОБРОЕ ВРЕМЯ
В Парле, в часе езды на северо-восток от Кейптауна, находятся самые крупные в мире винные погреба. Виноградники взбираются по склонам горы Парл и кончаются у невероятно крутого гранитного обрыва. За горной рекой виднеется высокогорное плато Драконов Камень, в июле покрытое снегом. К югу от города, среди садов и виноградников, разбросаны виллы. Ни в одной части Южно-Африканского Союза не производится столько вина и фруктов, как здесь.
Через несколько месяцев после нашей поездки местность Парл стала известна всему миру, но не благодаря своим винам. Политическая полиция, посетив африканку Элизабет Мафекинг, передала ей приказ министра по делам банту, приказ, который невозможно было обжаловать. В нем говорилось, что в течение пяти дней она должна распрощаться со своим мужем и одиннадцатью детьми, перед тем как ее, может быть на всю жизнь, отправят в Саутей — женский концентрационный лагерь недалеко от границы с Бечуаналендом.
В чем же состояло ее преступление? Чтобы свести концы с концами, она работала на одной из крупнейших в стране фабрик по консервированию фруктов. Она объединила работниц в профсоюз, который потребовал повышения платы с 90 до 140 эре в час. Она посещала вечерние курсы, была приглашена Международной конференцией свободных профсоюзов в Европу и, в частности, побывала на конференции в Швеции. Этого было больше чем достаточно.
Когда полиция пришла за нею, возникли волнения. Цветные рабочие выступили вместе с африканцами, и против них были брошены танки. Однако ее дом оказался пустым. Со своим самым маленьким ребенком за спиной Элизабет Мафекинг покинула Парл (основанный в 90-х годах XVII века гугенотами, бежавшими из Европы). Тайными тропами она пробралась в Басутоленд через пограничную станцию, на здании которой за неимением памятника богине свободы были начертаны слова: «Вступай с миром».
— Виноделие Южно-Африканского Союза потерпело бы крах без принудительного труда, — признался нам один чиновник в Парле.
На пути в Парл, возле Куленхофа, находится одна из многочисленных тюрем, которая была построена в прошлом году самими крестьянами; это вереница приземистых белых зданий с зарешеченными окнами. На фасаде большой плакат: «Тюремный сторожевой пост» и указано имя архитектора, построившего тюрьму.
У калитки, открывающей вход в идиллические виноградники и сады, стоят вооруженные люди в красных куртках. Сортировка винограда, уборка апельсинов и груш происходит под надзором вооруженной охраны. Заключенные почти ничего не стоят, и их можно заполучить сколько угодно — ведь белые большие мастера по части приписывания черным преступлений, какие «свойственны только черным». Дешевый труд создает дешевые продукты. Южноафриканские фрукты, мармелад и вина могут успешно конкурировать на мировом рынке.
Владельцы виноградников, не использующие принудительного труда африканских рабочих, имеют цветных рабочих. Рабочие живут своей особой жизнью, чураясь общения. Из окон голубого экспресса мы видели плакат: «Алкоголь сначала ударяет в голову, потом в ноги». Закон разрешает выдавать часть зарплаты отходами самого худшего вина. За счет такой экономии содержат охранников с винтовками. Пять раз в день — в 9, 11, 14, 16 и 18 часов — рабочие выстраиваются в очередь. Надсмотрщик выдает по четверти литра густого сладкого вина, люди проглатывают его, отставляют жестянки и разбредаются, сонные и апатичные. После нескольких лет такой жизни многие становятся слабоумными. Они превращаются в автоматы и остаются на ферме, не требуя повышения платы. Детей успокаивают тоже вином.
Я припоминаю одного рабочего с виноградника, который сидел на обочине дороги. На голове седые клочковатые волосы, глаза — две маленькие красные лампочки, глубоко запрятанные в морщинах, отвислая нижняя губа открывает наполовину съеденные зубы. Он был неизлечимым алкоголиком. В его жизни, прошедшей здесь, на юге Капского полуострова, пожалуй, не было такой осени, когда он не трудился бы на сборе винограда. Каждую осень он собирал виноград. Вокруг простирались живописные сады с такими известными всему миру названиями, как Ла Гратитюд, Либертас.
На обратном пути в Кейптаун в маленьком городке Пэроу мы ненадолго остановились у одной виллы. Там был обычный праздник в саду, какие мы уже много видели в Африке. Собрались загорелые люди, называвшие себя «неисправимыми индивидуалистами»; они вели тот образ жизни, который, по их мнению, стоило охранять во имя цивилизации.
Газоны коротко подстрижены, хорошо пригревало солнце, вдали синели горы, по лестнице спускались слуги в белом, разнося в стаканах шерри, может быть, собственного производства.
В Африке я по-настоящему понял, как подобная сцена в глазах многих людей может превратиться в ненавистный символ жизни тех, чья роскошь и удовлетворенность еще больше подчеркивают общественную нужду и несправедливость.