Жюльен время от времени тоже напевал. Прохожие оборачивались ему вслед и весело кричали:
— Ну как, кондитер? Много продал рождественских тортов?!
Он отвечал им улыбкой. Общая радость передавалась ему. В тот вечер он принадлежал больше улице, чем кондитерской. Едва успев возвратиться, он вновь отправлялся развозить заказы, и так каждые полчаса. Веселое возбуждение, царившее в городе, захватило и его. Оно чувствовалось не только на улице, но и в домах. Когда Жюльен входил в комнату со своей корзиной, люди смеялись. Дети, вытягивая носы над столом и поднимаясь на цыпочки, старались разглядеть, что он такое принес.
В чаевых недостатка не было. Радостное, праздничное настроение делает людей щедрыми. В некоторых домах гости прибавляли несколько монеток к тем, которые протягивала ему хозяйка. Жюльен не успевал пересчитывать мелочь, но чувствовал, как все тяжелее становится его карман, где под платком позвякивали монеты. И этот набухший карман напоминал ему о фотографическом аппарате, о котором он совершенно позабыл в последние дни.
Когда мальчик возвращался в кондитерскую, ему казалось, что владевшая им радость оставалась за порогом темного коридора. Жюльен спешил сложить заказы в корзину и опять уехать. Если в помещении оказывался хозяин, он неизменно кричал:
— Да пошевеливайся, ради бога! Пошевеливайся! Что ты двигаешься, как черепаха!
Жюльен ничего не отвечал. Он старался побыстрее уехать, зная, что на улице его снова ожидает радостное возбуждение.
К ночи народу в центре города стало еще больше, но маленькие улочки совершенно опустели. Похолодало. На перекрестках свистел северный ветер, и только освещенные окна чуть оживляли улицу; все тепло, казалось, ушло туда, где кишела толпа. И всякий раз, когда Жюльен удалялся от центра, он начинал испытывать усталость и какую-то тревогу. На темных улочках, лежавших в стороне порта или неподалеку от кладбища, было особенно одиноко, между едва различимыми изгородями и стенами домов притаилась мгла. И во мраке мальчика неотступно преследовал взгляд хозяина.
Ему все труднее становилось взбираться на откосы; лестницы в домах казались теперь круче и выше, корзина с каждым разом делалась тяжелее. Темя у него сильно болело, в животе урчало от голода. Нередко, когда перед ним открывалась дверь, он ощущал вкусный запах кушаний, доносившийся из кухни. Несколько раз его приглашали в комнату, где уже был накрыт праздничный стол. Сверкал хрусталь. Среди пирамид из фруктов виднелись блюда с колбасными изделиями или огромные лангусты. Жюльен открывал корзину и, чтобы согреться, растирал замерзшие руки, ожидая, пока у него примут заказ. Потом ехал дальше. И всякий раз улица казалась ему еще пустыннее, еще холоднее; он увозил с собою вкусный аромат кушаний и теплоту жилья, где готовились к празднику.
Вернувшись после далекой поездки в Шалонское предместье, он увидел, что стол уже накрыт. Хозяйка, ее мамаша и Клодина были в столовой. В магазине оставалось лишь несколько покупателей.
— Скоро конец, мой милый Жюльен, — пропела госпожа Петьо. — Надо вот только отвезти этот торт на Гимназическую улицу.
Это было недалеко. Мальчик вскочил на велосипед и покатил. На этот раз даже Безансонская улица была пуста. Редкие прохожие спешили в теплые дома. Многие лавки были уже заперты, немало окон прикрыто ставнями. Тепло и радость сосредоточились в домах. Теперь на улице господствовали ночь и зима.
Жюльен торопился. Это была его последняя поездка. Наконец-то он сможет поесть, а потом поскорее запрет кондитерскую и ляжет спать.
Вернувшись, он повесил велосипед на крюк под навесом. Все уже сидели за столом. Едва переступив порог, ученик встретился взглядом с хозяином. Тот улыбался. Жюльен скинул с головы шапочку. В столовой не было лишь госпожи Петьо. Мальчик мгновение колебался. На губах хозяина играла улыбка, не столь насмешливая, как в последние дни, его взгляд был менее жестким, и все же Жюльен испытывал какую-то тяжесть. В тарелках дымился суп. Мясной суп с фигурной лапшой. Жюльен взялся рукою за стул. Хозяин по-прежнему смотрел на него, тихонько дуя на пар, поднимавшийся над тарелкой. Мальчик потянулся за ложкой, но отведать супу ему не удалось.
— Ты уже подвесил велосипед? — спросил хозяин.
— Да, господин Петьо.
Хозяин осклабился.
— Ну что ж, придется снять его с крюка.
Жюльен не пошевелился. Господин Петьо продолжал улыбаться. Выждав несколько секунд, он, не повышая тона, но каким-то металлическим голосом спросил:
— Ты еще долго намерен прохлаждаться?
Мальчику показалось, что тяжелый груз пригибает его к земле. На этот раз хозяин заорал:
— В чем дело? Возьмешь ты наконец корзину? Или мне придется пнуть тебя в зад?.. Нет, вы только поглядите на этого кретина! Точно не с человеком говоришь, а с чурбаном! Ну, что ты выпучил на меня глаза? Да, придется отвезти еще заказ. Только что позвонили по телефону и попросили доставить праздничный торт.
Господин Петьо сделал паузу. Проглотил ложку супа и со смехом прибавил:
— Предпочитаю сразу же предупредить тебя, это не близко. Ехать придется в предместье Бедюг. Пока взберешься на откос, согреешься.
Из кондитерской возвратилась госпожа Петьо со свертком в руках.
— Бедняжка Жюльен, — защебетала она, — люди к вам нынче безжалостны, да?
Она улыбалась.
— Это его малость освежит, — заметил хозяин. — А то у него совсем сонный вид… Но и после этого поручения ему еще надо будет сегодня потрудиться.
Все молчали. Только Клодина и Колетта посмотрели на Жюльена, и ему показалось, что они хотели его немного подбодрить. Господин Петьо проглотил еще несколько ложек супа, а потом сказал:
— Дело в том, что я наконец-то раскусил эту птицу! Он с прохладцей развозит заказы, зная, что в это время другие моют за него бак.
Он посмотрел на Жюльена, перевел дух, а потом заорал во всю мочь:
— Так вот, мой милый! Этот фокус больше не пройдет! Когда вернешься, вымоешь бак в цеху. И пошевеливайся быстрее, ведь заказ все еще тут, а в полночь снова начнем работать. Так что, если хочешь поспать хотя бы час или два, советую тебе не волынить!
Мальчик понурился и вышел. Он с трудом снял с крюка велосипед. Улица была совершенно пустынна. Только ветер гнал по ней редкие хлопья снега.
Жюльен выехал на Безансонскую улицу, потом — на Большую. Он быстро катил по мостовой, и каждый толчок отдавался у него в голове. Иногда из неплотно прикрытого окна доносилась музыка или взрыв смеха.
Достигнув моста через реку Ду, мальчик остановился передохнуть перед подъемом в гору. Прислонив велосипед к выступу тротуара, он поставил корзину на каменный парапет моста и снял шапочку. Ощупал нывшее темя и тщательнее сложил платки.
Вокруг было совершенно темно. Светилось только окошко мельницы, золотистый отблеск плясал на струях возле водослива, да где-то вдалеке мелькали слабые огоньки. А позади раскинулся город, все его фонари, казалось, сбились в кучу и мерцали под низко нависшим черным небом; ледяной ветер больно хлестал по щекам. Жюльен вздрогнул. Перед ним, по другую сторону реки, мигали огни предместья Бедюг, они казались еще более редкими и далекими, чем городские огни. Перед его глазами виднелся крутой откос, а там, позади домов, дорога уходила в ночь.
Вдоль дороги тянулись селения. И в каждом селении были дома, где накрывали праздничный стол; высились там и небольшие церкви, куда вскоре соберутся люди с самых отдаленных ферм; эти люди будут идти, напевая псалмы, они будут идти, освещая себе дорогу старыми фонарями.
А если проехать километров пятьдесят, то попадешь в другой город. Там посреди большого сада притаился маленький дом. Жюльен вспомнил, что он выехал из кондитерской в девять вечера. В этот час отец его всегда уже в постели. Мальчик представил себе мать: вот она сидит одна в уголке возле плиты, в крошечной, жарко натопленной кухне. Она вяжет или чинит одежду. Возможно, вяжет что-нибудь для него и думает о нем. Конечно, она думает о нем. На минуту он прикрыл глаза.