— А почему тете Эжени не оставить ее у себя? — спросил Жюльен.
Старики переглянулись, потом первый пояснил:
— Ах да, тебя ведь вчера не было. Тетушка твоя собирается в Париж вместе с сыном. Он не хочет, чтобы мать жила тут одна.
— Он прав, — вмешался другой. — Что ей тут одной делать?
— И то верно.
Оба умолкли. Народу во дворе стало больше. Жюльен заметил отца, тот беседовал с какими-то мужчинами. Незнакомая старуха вынесла из кухни стул и уселась под липой.
— Ну, а кошка?
— Какая кошка?
— Дядина кошка. Ее кто возьмет?
Старик только пожал плечами, словно говоря, что этого он не знает. Другой заметил:
— Ну, кошка не пропадет. Она быстро отыщет себе пристанище.
Во двор въехал катафалк, люди расступились, чтобы катафалк мог обогнуть колодец. Лошадь вел под уздцы толстяк с багровым лицом. На нем были черные штаны и белая рубаха с заплатой на спине. Остановив лошадь, он вытер лоб большим клетчатым платком, взял с сиденья черную куртку и фуражку, надел их.
Жюльен отошел от стариков и присоединился к отцу, стоявшему у дверей кухни.
Возница и какой-то мужчина в черном вынесли гроб. Для этого они поставили его на носилки. К ручкам были прикреплены широкие ремни, сходившиеся на шее у носильщиков. Они шли медленно, слегка раскачиваясь, тяжело дыша, покраснев от натуги. Двое других мужчин помогли им установить гроб на очень высоком катафалке. Послышался продолжительный скрежет, возница поднял откинутую дверцу и закрепил ее крюком.
Тетушка Эжени стояла на пороге кухни. Прижав платок ко рту, она содрогалась от рыданий. С одной стороны ее поддерживал сын, с другой — мать Жюльена. Мужчины держали шляпы в руках, на солнце сверкали лысины. Тут же стояли священник и двое певчих. Служащие похоронного бюро накрыли катафалк трехцветным покровом и теперь ходили взад и вперед, вынося из дому цветы.
Женщины обнимали вдову; потом похоронная процессия медленно двинулась в путь.
Мать Жюльена и несколько женщин остались дома вместе с тетей Эжени.
Жюльен шагал во втором ряду, позади двоюродного брата и какого-то незнакомого человека. Рядом шел отец. Катафалк подскакивал на ухабах — дорога была плохая. Поднимаясь по косогору, который вел к мосту, лошадь напряглась, пошла быстрее и далеко опередила провожав ющих. Выехав на проезжую дорогу, катафалк остановился, возница, приподнявшись на козлах, смотрел на подходивших людей.
По пути на кладбище процессия растянулась. Теперь все говорили громко, голоса сливались в неясный гул, сзади поднималось густое облако пыли. Идти было далеко. Было жарко, и люди, придерживавшие концы покрова, держали шляпы над головой, чтобы не так пекло солнце. Жюльен не сводил глаз с черного катафалка и с цветов, колыхавшихся на крышке гроба.
В гробу лежал дядя Пьер. Мальчик представлял себе, как он неподвижно покоится, вытянувшись во весь рост в этом длинном ящике. На миг ему почудилось, что дядя Пьер вовсе не умер, что он сейчас стукнет кулаком в крышку гроба и крикнет: «Черт побери, вы, видно, спятили, вытащите меня отсюда!»
— Такие случаи бывали.
Жюльен произнес эту фразу вслух. Отец спросил:
— Что ты сказал?
— Ничего.
— Значит, мне показалось.
Они прошли несколько шагов, потом отец снова спросил:
— Так ты доволен? — Мальчик посмотрел на него, но ничего не ответил; отец продолжал: — Хозяин говорит, что с тобой не легко справляться, но работа у тебя спорится. Тебе по душе ремесло кондитера?
— Да.
— Мастер с виду человек подходящий. А хозяин болтлив. Как я понимаю, он, верно, немало времени проводит в кафе.
— Да, достаточно.
— Нынешним везет. Теперь в нашем деле многое переменилось. Когда у меня была булочная, я проводил в пекарне добрую половину ночи и все утро; а после обеда развозил хлеб по домам. Так что торчать в кафе времени не было.
Отец говорил, пока они не подошли к церкви. Жюльен его не слушал. Все сливалось в неясный гул — и голос отца, и разговоры провожающих, и скрип колес, и шарканье ног по каменистой дороге, белевшей в лучах солнца. Когда катафалк поворачивал, солнечный свет проникал под балдахин, и тени от бахромы плясали на цветах и трехцветном покрове.
В церкви было темно и прохладно. И вот настала минута, когда все поднялись и двинулись гуськом к алтарю. Жюльен видел, как люди исчезали за главным алтарем, потом вновь появлялись с другой стороны и шли к своему месту. Отец не пошевелился. Несколько мужчин, среди которых он узнал двух стариков, разговаривавших у колодца, также остались стоять.
— Куда они все идут? — спросил мальчик.
— Прикладываются к мощам, — пояснил отец. — В деревнях еще сохранился этот обычай.
— А что такое мощи?
— Эдакая штука, которую все целуют друг за дружкой.
Отец умолк. Теперь все вокруг них говорили. Шум отодвигаемых стульев и шагов, раздававшихся на каменных плитах, поднимался к стрельчатым аркам маленькой церкви и, усиленный эхом, наполнял своды. После паузы старик прибавил:
— Бедняга Пьер, его бы позабавило это представление. В конце концов…
— А почему мы не прикладываемся к мощам? — спросил мальчик.
Отец пожал плечами:
— Не вижу смысла. И потом, это негигиенично.
Жюльен смотрел на вереницу мужчин и женщин и все время думал о дяде Пьере, который, вытянувшись во весь рост, недвижимо лежал в гробу. Мальчик никогда еще не видел покойников. Он почти никогда не думал о смерти. Лишь изредка ему приходила в голову мысль о потустороннем мире, о небе, об аде. Дядя Пьер был замечательный человек. Интересно, видит он теперь все происходящее? Раз он умер, то должен видеть. Он должен видеть себя здесь, посреди церкви, в обществе людей, которые обходят вокруг его гроба и прикладываются к мощам. На минуту Жюльену захотелось последовать их примеру. Только затем, чтобы преодолеть владевшее им отвращение. Это было чем-то вроде жертвы, которую он хотел принести дяде Пьеру. Но потом он вспомнил слова отца: «Его бы позабавило это представление». Правда, ведь дядя Пьер всегда называл «представлением» религиозные обряды.
Жюльен думал о дядюшке почти без грусти. Впрочем, и люди вокруг него не казались грустными.
Однако когда мальчик вышел из церкви и могильщики начали опускать гроб в яму, он почувствовал удушье. Дядя Пьер был там, в этом ящике, он лежал неподвижно, холодный и окостеневший, и гроб с его телом опускался меж двух стенок блестящей желтой земли.
Когда гроб уже наполовину скрылся в яме, веревка выскользнула из рук могильщика. Он почти тотчас же перехватил ее, но все же раздался легкий треск, словно по доскам кто-то ударил кулаком.
— Господи, до чего тяжелый, — проворчал могильщик.
Жюльен услышал, как его кузен прошептал:
— Хорошо, что здесь нет матери.
Потом Жюльену пришлось стоять у ворот кладбища вместе с остальными членами семьи и пожимать руки людям, которые по большей части были ему незнакомы.
Было по-прежнему очень жарко. Все наклонялись, невнятно бормоча какие-то слова, а мальчик смотрел поверх голов на голубое небо, которое как будто тянулось до самого леса Шо. И неотступно думал о дяде, о дяде Пьере, которому предстояло одиноко покоиться в глубокой яме неподалеку от маленькой церкви.
Они медленно возвращались по голой дороге, извивавшейся среди лугов. Сквозь кусты сверкала река.
Когда они вошли в дом, женщины встали. Тетушка Эжени посмотрела на сына и спросила:
— Ну, как?
— Все кончено, — ответил он. И прибавил: — Бедная ты моя.
Лицо у нее осунулось, глаза распухли, но она больше не плакала. Подошла к Жюльену и шепнула:
— Видишь, мальчик, твой бедный дядя…
Жюльен понурился. Тетя Эжени отошла от него. Открыла шкаф, вынула и поставила на стол несколько стаканов и коробку бисквитного печенья.
— Не беспокойтесь, Эжени, — сказал отец Жюльена. — Мы не хотим ни есть, ни пить.
— Нет-нет, садитесь.
Сын покойного снял куртку и сказал:
— Присаживайтесь, присаживайтесь, сейчас я принесу бутылку вина.