Пролог
Они давно должны были дойти.
Мужчина, сидящий у костра, моргнул. В свете звезд крупные хлопья снега, словно потерявшиеся светлячки, беспорядочно летали над поляной, где он приказал остановиться на ночлег. Огонь давно затух, и тепло тлеющих углей, непривычно отдающих голубоватым свечением, теперь почти не касалось людей, сидящих плечом к плечу.
Сил хватало только на то, чтобы потирать онемевшие ладони друг о друга. Но руки шевелились с таким трудом, что со стороны это походило на неловкие похлопывания. Еды оставалось слишком мало, как и воды, которую они хранили у тела, чтобы та не превратилась в лед. Если бы не внезапная метель накануне, они могли бы протянуть и дольше. В своих теплых домах им не нужно было бы так часто подкрепляться едой, но не сейчас. Не в Синем лесу. Где следующей жертвой холода могла стать совсем не вода.
Их одежды едва ли подходили для ночи в зимнем лесу, но выбирать не приходилось. Тёплый, забрызганный кровью кафтан мужчины сейчас укрывал малышей, спящих рядом с матерью. Жаль, что второпях он не подумал взять еще какой одежды. Хотя… И её бы отдал.
Слезы текли по сухой от холода щеке и скрывались в жесткой бороде, покрытой инеем. Он не вытирал их. Зачем, если все решат, что глаза слезятся от мороза. Ведь не мог великий Злюд, чудом собравший в кровавом месиве столько мужчин, женщин и детей, плакать от бессилия.
— Назад дороги нет, — объявил Злюд, когда они стояли у входа в Синий Лес. — Идем в Даль.
Никто не прекословил. Они верили. Может быть, в него, а может быть, в мифический город. Даже старики не помнили, когда последний раз получали хоть какую-то весточку из тех краев.
— Верно, задубели они, — тихо шепнула Рума. Его милая Рума, которая всегда могла что-то подсказать, но никогда прилюдно не перечила мужу. — И нам жизни не сыскать.
— Тамо гражнины жили. А мы дюжим хлад, да и без еств дольше обойдёмся.
Оставалось только найти Даль, самый северный великоград. Но Злюд не зря проводил столько времени в архивах, перебирая ветхие карты. В месте, где уже построены какие-никакие дома, пусть и посреди холмов, покрытых снегом почти круглый год, у них было больше шансов выжить, чем в Синем лесу, полном нечисти. Но что, если он все-таки ошибся и Даль совсем не там, где он думает?
Сражаясь с тяжёлыми веками, которые так и норовили закрыться, Злюд осматривал всех, для кого он стал последним шансом и кого, возможно, завёл в западню. Потерянные, они все еще плутали среди бесчисленных синеватых сосен. В толпе мелькали отрешенные лица гражнинов и гражнинок, чьи супруги охраняли их в Забвении. Женщины, мужчины… а у их ног, свернувшись калачиком, лежали дети. Ради них Злюд и пошёл в неизвестность.
Где-то очень далеко заскрипел снег. Так, как могла поскрипывать верёвка под весом только обмякшего висельника. Неужели нечисть в этих суровых краях настолько отчаялась, что была готова напасть и на них?
Мужчина задержал дыхание и прислушался. Легкая улыбка коснулась губ впервые за несколько бесконечных дней, смягчая напряженное выражение лица. Шаги звучали все чётче, ровнее. Нет, это не поступь лешего или покойника. Так идут только измождённые люди, которым есть, что рассказать.
— Злюд! — раздалось откуда-то с севера.
— Мы здесь, — крикнул он в ответ, возбужденно вставая с места. Колени еле разогнулись, а ноги словно забыли о том, для чего они. Сражаясь с собственным телом, пытаясь напомнить ему и самому себе, что они еще живы, Злюд пошел на звук и уже спустя пару минут увидел впереди брата, одного из следопытов, которых они отправляли вперед.
— Даль совсем рядом! Поднимай всех, версты четыре осталось, не больше. — На измождённом лице сверкали надеждой серо-голубые, как у самого Злюда, глаза, когда он сказал: — Мы будем жить!
Глава 1
Сгинули они там. И поделом сгинули. Да только не им бремя нести за свою выходку.
Нахмурившись, Обережница отложила берестяную грамоту в сторону. Всего дней пять без сна, а глаза уже слипались от столь древнего текста. Черные, аккуратно выведенные буквы расплывались в свете лучины.
«Засим двое из люда решиша уподобиша нечисти, от кой свой дар великий имаша. И провод они темный обряд, мощный обряд. Тот, кой должен бысти даровали вечную жизнь, да только превратиша он их в истинную жаждущую нечисть. За деяния свои бысть изгнан всея люд, кроме тех, кто на верность гражнинам присягнуша. Нарекаша их обережниками, да повязаша им волосы лентой червлёной, чтобы впредь все видеша да знамиша, кто меж них идях. Да покляшася обережники в гильдии своей никоим образом бессмертие не постигаша, да…»