— Мы уезжаем, — объявила Обережница, глазами ища что-нибудь пригодное для мытья посуды.
Балагур подпрыгнул на месте и вытаращил глаза:
— Как же я пущу вас, голодных-то.
— Я уже поела, а если Годарю каша не по нраву, значит, и не голоден вовсе.
Балагур поставил жаровню на круглые чугунные плиты перед собой и, схватив мокрую тряпку со стола, передал ее девушке.
— Обережница, не серчай. Не пущу я вас без еды-то. Вам сил побольше надобно после перехода. Частокол позади, но до центра путь неблизкий. Вы и собраться не успеете, как расстегай готовехонек будет. Утром еще поблагодаришь меня, когда после долгой и холодной ночи на привале завтрак закатите.
Балагур снова заглянул в духовку, пискнул от восторга и поспешил поставить внутрь жаровню.
— Почему ты так хочешь ему угодить? Мог бы сказать, что еды другой нет, и не раболепствовать, — заметила девушка, приступая к грязной посуде.
— Гость он мой, — глухо ответил Балагур, взявшись протирать гору тарелок. Пыльные, кое-где треснувшие, они высились на полках рядом с плитой. Он мог бы давно заменить их на новые, но, наверное, редкие напоминания о былых временах, когда путники заглядывали куда как чаще, были ему дороже, чем новые тарелочки.
— Гость. Но хозяин тут только ты.
— Правда твоя, Обережница, — кивнул мужчина. — Только что в моих силах? Отказать в его просьбе? Выгнать?
— Не гнуть спину так, что того и гляди хребет переломится? Он же на шею тебе сел, да ножки свесил.
— Буду груб — посла это никак не изменит, а мне клеймо недоброго хозяйчика носить.
— А сейчас-то он тебя на весь великоград славить станет. Держи карман шире.
— Хотя бы хаять не примется, и того довольно. — Балагур отвернулся к печи. — В этом доме правлю я, но только в том, чтобы моим гостям ладно здесь было.
Шумно втянув носом ароматы свежей выпечки, он закрыл глаза и блаженно растянул губы в улыбке.
— Хороший расстегайчик выдался в этот раз. Отрадно, что не к заступникам попадет, а вам в пути послужит. Тем только сухари подавать, с их-то успехами на службе, — он покачал головой, взглянул на всё ещё хмурую Обережницу и сказал устало: — Да будто ты сама не знаешь, каково это.
— Что? — ухмыльнулась она. — Жить на сухарях из-за плохой службы?
— Жить своим делом. Пусть оно кому и худым показаться может.
Обережница не нашлась с ответом.
Пожалуй, в Лесу действительно всем правила она: как ехать, где остановиться, обороняться ли или сбежать. Но гражнина в повозку сажала гильдия, и, будь там Годарь или кто похуже, задача Обережницы не менялась — доставить пассажиров в целости и сохранности, несмотря ни на спесь, ни на лютующую нечисть. Задача Обережницы не менялась даже тогда, когда на неё смотрели печальные глаза Любомира. «Так скоро?» — тихо спрашивал муж, а она лишь виновато разводила руками, когда гильдия вновь отправляла её в путь, едва девушка переступала порог дома. Наконец все изменится. Не надо будет убегать от себя, не думать, почему внутри не ёкает.
Неужели эти времена окажутся позади? Когда после каждого перехода Обережница все дольше и дольше приходит в себя, а потом сама просит гильдию поскорее отправить её в путь и с трепетом возвращается в холодную тишину, где нет места косым взглядам, вымученным вежливым разговорам и жалостливым вздохам. Лес принимал её. Досадно только, что живым в нем места не было.
Хотя, если она действительно понесла, то успеет насладиться последним переходом, сопровождая подругу.
— Как давно к тебе заглядывали из Гильдии? — Закончив с посудой, Обережница протерла ее сухой тряпкой и поставила на стол.
Только к Сезаграду вела как минимум дюжина врат, и, выходя из леса, обережник заранее не знал, у каких из них окажется.
— Две луны назад бывал вашенский молодчик. Еще за мамкиной юбкой ему бегать, а вы уже…
— Либо так, либо ждать гражнинам месяцами, — девушка глубоко вздохнула. — Не наше с тобой дело — обсуждать решения гильдии.
Она направилась к дверям в обеденную залу.
— Когда спущусь из комнаты, надеюсь увидеть, что все готово к отъезду.
— К чему спешка? Вы даже не погостили толком.
— Мы не отдыхать приехали, а по делу. Годарь уже мог бы Любоне глазки строить, а мы все чаевничаем тут.
Но где-то глубоко внутри лукавый голос нашептывал остаться, напоминая о том, как мало отдыха позволяла себе Обережница, сбегая из Среды. В этом тихом уголке Балагур мог бы помочь ей наконец перевести дух.