— Но вы выжили.
— Если пропустить три дня агонии, пока меня вытаскивали с того света, то можно сказать и так. Выжили, — ответила девушка, пытаясь отогнать образ черта, до сих пор преследующий ее. То, как он держал в зубах оторванную руку, склонившись над ней, а ее собственная кровь капала в рот, мешая произносить слова обряда.
— Твоим спутником в тот раз был Любомир?
Она кивнула.
— Тогда он был послом. Я сопровождала его в один из северных великоградов. Правда, пока я отлеживалась в лекарне, закончил путь уже другой обережник.
— Слышал, даже сейчас совершенствовать части тела — дело не из дешевых. Сколько ты отдала?
Девушка на минуту задумалась.
— Не знаю. Любомира не допытаешься.
— Вот бы мне кто оплатил такое. А долго в лекарне потом лежала? Лун шесть-семь?
— Не было у меня столько времени прохлаждаться. Не больше трех.
Он бы мог выдержать хоть какую-то паузу, но вопросы так и сыпались.
— Правда, что вы сыграли свадьбу, не успей ты выйти оттуда?
— Зачем спрашивать, если, судя по всему, ты знаешь обо мне не меньше меня?
Не надо было делиться с ним. Чуть дашь слабину, и люди тут же ковыряют глубже. Как она снова умудрилась попасть в эту ловушку? Только немой не обсуждал неслыханный брак между дворянином и какой-то обережницей, и, конечно, такой, как Годарь, не устоит перед тем, чтобы вынюхать побольше. Только он-то ночью будет видеть сладкие сны, а ей придётся в очередной раз ограждаться от мыслей о том, как она обрекла их на бесконечные страдания, да опять убеждать себя, что наконец получилось.
— Хочу услышать историю из первых уст. А ты могла бы и потешить мое самолюбие, — он явно улыбался в темноту кибитки. От располагающего к себе Годаря ни осталась и следа.
— Балагур уже достаточно его потешил.
— И то верно. Но лучше, когда все тешат в пол силы, чем когда один во всю.
— Будешь много болтать, на обратном пути забвение не пройдет бесследно. Как учиню с тобой что-нибудь. За длинный язык, — пригрозила она.
— Мы вернемся на дирижабле. Что мне станется?
— В Лес мы не зайдем, — девушка мрачно усмехнулась. — Но пролетать-то над ним будем. Кто его знает, что случится в дороге…
Теперь настала очередь Годаря задуматься над ответом. Спустя несколько мгновений он снова подал голос:
— Неужто врут, когда говорят об обережьих законах? Или эти угрозы твоя мертвячья часть говорит?
Девушка фыркнула.
— Мертвячья, значит? — она покачала головой. — Вот бы Боли-Бошку показать, да глаза твои увидеть. Другую б песенку завел и не глянул, какая часть спасает.
— Опять сказками пугаешь? Мне…
— Сказками? — перебила его девушка, а уголки губ слегка опустились. — Так ты из этих, современных? Если нечисть не видел, то и нет ее вовсе?
— А как верить-то? В лес заводите, усыпляете, а через несколько дней из тьмы достаете, да расписку на сумму в алмазах уже под нос суете. Хорошая работенка, вози туда и обратно, да сказки рассказывай про леших.
Интересно, что на это Годарю ответил бы заступник? Хотя к тому вряд ли ближайшую седмицу речь связная вернется.
— Значит, руку мне тоже не черт оторвал по-твоему?
— Черт или не черт… — протянул посол. — Может, ты пристроиться решила? В малахите купаться уже мало, а на балы да вечера не зовут.
Неужели правда верит в то, что говорит? Или просто испытывает Обережницу и ее терпение? Уж этот змей точно выводит добычу из равновесия, чтоб выведать то, чем с ним делиться не желают.
— А то побоище? Пару десяток зим назад? Когда нечисть за Частокол прорвалась? Там тоже обережники заскучали, поэтому устроили резню, да своих же потом земле предавали?
Годарь задумался.
— Может, и на своих пойти вздумали? Откуда мне знать?
Не пытались бы ее укусить столь часто, сейчас бы как повернулась да стукнула повозку ровнехонько там, где голова посла должна быть. Но когда на душе за крупными рубцами не видно мелкие, остается только хмыкнуть и спокойно произнести:
— А что же дирижабль? Зачем тогда Гильдия ратует за запуск? Возим и возим бесконечно, уже и колеса скрипят, да смазать время не нахожу. То наукотворцы, то механики, то теперь гости.